Либгерик полностью

И он рассказал, как бежал из кутузки Северобайкальска, как прятался в тайге от вертолета, переправлялся через весенние ледяные реки, голодал, встречался с медведем, только вставшим из берлоги, и тот ушел с тропы, послушался; кроил из бересты штаны взамен изодравшихся, сшивал корнем черемухи, как бабушка учила, шапку тоже берестяную, – ведь эвенки березовые люди, все родом с березовой звезды Чалбон; и он вернулся в заповедник уже настоящим березовиком; голоса всякие слышал, видел своих помощников и видел свою великую прабабку шаманку Шемагирку – красивую, молодую, ясную; она и дала ему помощников, Глухаря и Кабаргу, ведь род у них – род Кабарги, Маленького Оленя; и они-то и разобрали его на запчасти, а потом собрали крепко, и стал он другим, совсем другим человеком; а тут еще череп продырявили пулей, пластинку вставили, – и все стало складываться песнями, звуки, запахи, краски, как будто магнитная эта пластина, все к себе притягивает, дрожит…

– Спой что-нибудь, – попросила я.

Мишка посмотрел на меня исподлобья, откашлялся – и вдруг тихо и чисто запел:

Я не знала, куда прятать глаза. Что это он поет? О чем?

Я собрала волосы в хвост, стала искать резинку, вышла, а когда вернулась, застала Мишку за разглядыванием остальных рисунков.

Пачка совсем мертвых увеличивалась, а другая оставалась тоненькой. Я закусила губу.

– И что же мне с этим делать? – спросила.

– Сожги совсем, – ответил Мишка.

– А… с этим?

– А тут нужен мусун, – ответил он.

Я хотела рассмеяться или, наоборот, расплакаться, рассердиться и выгнать этого самозванца, но вместо этого тихо попросила:

– Так дай мне этот мусун.

Мишка посмотрел на меня… Не знаю, что между нами происходило. Я просила его снова поправить по-своему рисунки, и все. Но Мишка все понял иначе. Он быстро пополз ко мне на четвереньках и, не дав опомниться, схватил меня за щиколотки, потянул вниз трико… Я невольно переступила ногами и осталась в одной футболке и трусиках. Мишка гладил ладонями мои колени, бедра… Мишка напоминал мне какого-то зверька с лоснящейся черной шерсткой, забавного, горячечного. Или он им и был? И зверек тыкался своим вздернутым носом с темной шишечкой в мой пах, вдыхал шумно меня. И я, уже не в силах противиться, сама все сдернула с себя, и тогда он высунул розовый язык и начал быстро меня облизывать, охватив мягкими лапами мои ягодицы. Потом коснулся моих трепещущих грудей… Они были, как ягоды шиповника в августе, мои сосцы. Они просились к нему, горели, и быстрый язык шершаво облизывал их, так быстро и горячо, что они стали еще больше, словно уже набухли будущим молоком. Помекивая, как раненая оленуха, я опустилась на колени, опрокинулась на спину и сделала то, что всегда, оказывается, и хотела сделать пред этим парнем, с самого первого дня нашего знакомства, – широко, до боли в связках раздвинула ноги, раскрылась полностью ему навстречу. И лесной зверек весь превратился в смуглый хобот, твердый и нежный, наструненный, горячий, так что уже через несколько мгновений – или через несколько минут, часов, дней – я испытала то, о чем уже и не мечтала. О, теперь я вознеслась, как белуха, на этой вечной дивной волне, и от хвоста до мочек ушей меня пронзало блаженство. И я, уже не сдерживаясь, сама запела или заверещала, да, как некое дикое животное. Животным и пахло кругом, диким зверем, тайгой, горами, кедровыми шишками, шерстью, чистой серебристой рыбой.

Мы откатились друг от друга на ковре, вспотевшие, запыхавшиеся.

Мой взгляд блуждал по потолку. Внезапно я подумала о Сереже… О господи, как же так, ведь я его люблю. Я покосилась на Мишку. Он лежал на спине, закрыв глаза. Никакой и не зверек, обычный эвенк, парень с мускулистыми руками, грязными ногами, с заросшим шерстью пахом, сморщенным перемазанным словно бы рыбьим клеем членом. Мне стало не по себе. Я быстро встала.

– Ах, как тут много всего…

Я сбегала за тряпкой и принялась оттирать ковер.

– А если это мусун? – спросил, не открывая глаз, Мишка.

– Что?

Волосы падали мне на глаза, я их убирала. Пахло уже никаким не зверем, а тестом.

– А ты его не приняла, а просила.

– Я-а? – задохнулась я, прижимая руки к груди.

– Нет, я шучу, – успокоил Мишка. – Но и не шучу. Мусун есть всюду, во всем. Давай твои картинки.

– Да подожди ты… Оденься хотя бы. Вдруг тетя придет или Виталик.

Но Мишка, не одеваясь, уже навис над моими рисунками с карандашом.

– Делать? – спросил он, взглядывая на меня.

Я кивнула, снова принимаясь за ковер. Сколько тут… серебра. Невольно я засмеялась.

– Но сперва, – словно узнав мои мысли, сказал Мишка, – открой мне свое второе имя.

Я смотрела на него, жилистого, смуглого, гибкого. На боку у него розовел шрам.

– Откуда это? – спросила я.

– Где?.. – Проследив мой взгляд, он скосил глаза, поднял руку. – А, когда с сосны падал, напоролся на сук, ага.