– Не, зачем цирк. Не цирк, – отвечал спокойно Миша. – Так надо.
– Кому?! – воскликнул егерь.
Миша посмотрел на него и ответил со вздохом:
– Всем.
Виталик расхохотался. Невольно засмеялись и мы с Мэнрэк. Впрочем, Мэнрэк глядела на Мишу своими раскосыми глазами тревожно.
– Кому это всем? – продолжая смеяться, спросил Виталик.
– Ну людям, тем, которые здесь. А еще и тем, которые внизу, и тем, которые будущие вверху.
Виталик возбужденно озирался.
– Что? Каким это еще?
– Там внизу люди тоже живут, такие же, как и мы, рыбачат, на охоту ходят, только кушают кузнечиков. На реке в нижних землях живут.
– На какой реке? – изумленно спросил Виталик.
– На реке Энгдекит, – не запинаясь отвечал Мишка. – Там стойбище есть у них. Чумы, лодки, сети, собачки, ага.
– Я впервые слышу о такой реке, – заявил Виталик. – В какой это области?
Миша посмотрел на него, как на неразумного ребенка.
– В нашей области.
– То есть в Бурятии? Или в Иркутской?
– Не, зачем. Эта область больше, до морей, наверное, будет. Энгдекит река длинная, шибко большая, о-ё.
– Самая длинная река Сибири – Лена, – поучительно сказала Мэнрэк.
– И всей нашей страны, – добавила и я.
Миша посмотрел на меня ласково. По всему было видно, что ко мне он дышит неровно, как говорится. Я это знала давно, с тех пор как мы бегали на коньках к Песчаной Бабе…
– Нет такой реки, – подытожил Виталик.
– Зачем нет, есть, – упрямо ответил Мишка, снова оборачиваясь к нему.
– Где же она начинается? – быстро спросил Виталик.
– Там, вверху, – ответил Мишка, кивнув куда-то. – Очень высоко.
– В горах? В каких же горах?
Мишка пожал плечами.
– За семью тучами. Чалбон та местность называется, – сказал Мишка.
Тут Мэнрэк ударила себя кулачком по лбу и рассмеялась.
– Он же нас дурит! – воскликнула она. – Чалбон – это Венера. Мне папа еще говорил.
Мишка кивнул.
– Ага, и мне бабка Катэ рассказывала. Много рассказывала, песни пела. Я теперь и сам пою. Как мне башку пробили, так и запел.
Виталик подкрутил усы и бодро воскликнул:
– Так это ваши сказки, что ли?! Ох, путаник ты, Мишка. Ты, случаем, не хватил ли лишку где-либо?.. Пей давай чай, вечером в баню сходишь, ну по темноте. А там и на ручей возвращайся. Обжился, да? Хватило припасов? Снег ляжет, вместе будем охотиться. Вот долг и отработаешь. Говорят, охотник ты ловкий.
– Ага, – говорил Мишка, – соболей тебе добуду. Но сперва ты мне дранку на обечайку добудь.
– Какую… черт… обечайку…
Мишка обозначил пальцами в воздухе круг, улыбаясь сквозь него.
И я тут же схватила это изображение, велела себе накрепко запомнить и потом нарисовать. Что-то в этом было… Глаза Мишки лучились, серебро в них вскипало. Мишка уже много знал. А мы еще не знали.
– Для моей лодочки, – сказал Мишка.
– К-какой лодочки? – спросил Виталик, даже заикаясь.
– Такой, – отвечал Мишка, снова рисуя круг. – Пойду по Энгдекиту вверх, потом вниз, о-ё, хорошо всем будет, ая![8] Пора мне уже, песни так и теснятся.
Виталик взглянул на часы и встал.
– И мне пора на работу. И тебе, Оленька. А твои сказки пускай вон наша художница послушает. Глядишь, чего-нибудь нарисует.
И мы остались с Маленьким Оленем вдвоем в доме.
Я как-то сразу даже испугалась, притихла. Но Мишка быстро разговорил меня. И вот я уже притащила свои альбомы, папки, стала ему показывать. Он внимательно разглядывал мои рисунки, акварели, слегка щурился и одни листы откладывал налево, другие направо.
– Миша… Михаил… – Я не могла найти верный тон в общении с ним. – Почему ты одни кладешь туда, другие – сюда?
– А эти – совсем мертвые, – сказал он, кивая на одну стопку рисунков.
Я вспыхнула, но сдерживаясь, спросила про другие.
Он удовлетворенно кивнул и ответил:
– А эти другие.
– Живые? – с надеждой спросила я.
– Не совсем мертвые, – ответил он.
– Хм! Откуда это ты знаешь?! – воскликнула я. – Вольный слушатель в Хамардабанском университете?
– Где такой есть? – спросил он удивленно.
– Там, у тебя в горах, среди пихт и кедров!
Мишка озадаченно смотрел на меня. Сначала на мое лицо, потом на мою шею, потом на мои плечи… на мою грудь… Я была в белой футболке и черном трико… Пожалела, что не надела, что-нибудь поплотнее. Но я только с вызовом откинула прядь черных волос и прямо взглянула на него.
– Что ты так смотришь? – пошла я в наступление.
Мишка не смутился и ответил:
– Вот у тебя все живое.
И он вытянул руку и коснулся прямо моих грудей. Я от такой выходки просто потеряла дар речи. А Мишка вел кистью по моим плечам, рукам… И мгновенно я ощутила невероятный прилив нежности к нему, но резко отодвинулась, встала, – а мы сидели на полу, на ковре посреди комнаты.
– Ты… Миша… какой-то чудной стал, – пробормотала я.
Он улыбнулся и кивнул.
– Ага, меня разобрали в зимовье на Покосах, а потом заново собрали, как мотор для лодки.
– Это где? Кто?
