Либгерик полностью

– Тебе надо помыться, – сказала я. – Ты что, там, на ручье, не моешься?

– Зачем мне? Грязь сама исчезает. То грязный, грязный, а потом – хоп! – и уже чистый. – Мишка развел руками. – У нас ученый Могилевцев говорил, что все реки самоочищаются. Так и сам илэ, его тело.

– Илэ это кто?

– Как кто? Человек. Ты совсем по-нашему не понимаешь?

Тут на крыльце послышались шаги, и я раскрыла рот от ужаса и округлила глаза, глядя на Мишку, вскочила и швырнула ему его вонючую одежду. Мишка начал одеваться, а я побежала в кухню, бросила тряпку в серебре в помойное ведро и, быстро причесываясь, пошла посмотреть, кто там идет.

Это была соседка Рита, пенсионерка. Она часто заглядывала к нам, чтобы поболтать. Я успела указать Мишке, чтобы он скрылся в спальне. И мы уселись с этой веселой бабулькой судачить. Ох и наслушался же Мишка всяко-разного.

Осенью я вернулась в старый, но еще очень крепкий дом на Ангаре. Семья хирурга уехала. В этом доме жил до своей смерти дед хирурга. И сын теперь не хотел продавать дом, но жена настаивала. И Артем Михайлович сдался, попросил меня показывать дом покупателям. Жаль. Я уже привыкла к этому тихому, уютному дому с палисадником, двумя кедрами, стоявшими, как стражи, по углам, с облупленными зеркалами в резных рамах, со старой тяжелой мебелью и книжной полкой, заставленной подписными изданиями. И конечно, вид на Ангару… Весной по ночам я слышала шорох и грохот ледохода. Там всегда кричали чайки. И мне казалось, что я живу на берегу моря. С детства знакомые звуки.

О Клыкастом Олене ничего не было слышно. Я снова занималась с ребятами в клубе, по ночам дежурила уже не в детском саду, а в школе. Однажды в клуб пожаловали гости, начальник строительного треста, при котором и работал клуб, какие-то партийные тузы и мой преподаватель из училища Альберт Максимович. Он удивился, увидев меня здесь, сказал, что не ожидал, точнее ожидал увидеть меня студенткой московского вуза, ведь я туда собиралась? Я ответила, что только еще готовлюсь, сразу не решилась. Альберт Максимович начал шутить насчет Москвы. В этих шутках была ревность провинциала. Ведь, по сути, наше училище давало все необходимые знания и навыки, чтобы творить. Да, так… Но провинциал так и остается провинциалом. Марк Шагал писал свой Витебск, – о, эти летающие фигурки изумительны. Но все же слава к нему пришла в Париже. И Распутин наш все-таки в Москве, хотя и часто сюда приезжает. Да нет ни одного знаменитого художника или писателя провинциала. Все – в столицах. Столица – это бесконечные первоклассные выставки, концерты мировых звезд, библиотеки, люди с передовыми идеями. Нет, я твердо решила пробиться в Москву или Ленинград.

Альберт Максимович поинтересовался, успеваю ли я что-то делать, рисовать. Предложил как-нибудь показать ему эти работы. И я дома отобрала несколько рисунков, специально смешала то, что Мишка называл мертвечиной, и те, в которые он, как говорится, вдохнул мусун, – я, правда, так еще и не знала, что это такое. Взяла несколько акварелей и одну работу, написанную масляными красками, но, хорошенько рассмотрев ее, оставила.

Альберт Максимович принял меня приветливо, сказал окружавшим его девочкам и ребятам, что я Лида Диодорова, подающая надежды и все в таком духе, и провел меня из аудитории в свой кабинет, увешанный его собственными работами и работами лучших учеников, среди которых, увы, почему-то еще не было ни одной моей… А я-то думала… Это меня сильно опечалило. Я хлопала глазами.

– Ну садись, чего ты, – глуховатым голосом курильщика – курильщика большой трубки, «Тарас Бульба», как мы ее называли, – предложил Альберт Максимович. – Так-с, так-с… Давай, не таи свои сокровища, показывай, нечего чахнуть над ними злым Кощеем…

Я следила за пальцами в черных перстнях. Альберт Максимович быстро просматривал мертвые рисунки, а на рисунках с мусун задерживался. Наконец он взглянул на меня. Я тоже смотрела на его пористое прокуренное желтоватое лицо с большим носом в угрях, на его красноватую шею с повязанным богемным темным платком в каких-то светлых пестринах, на его длинные седоватые волосы.

– Удивительное обстоятельство… – пробормотал он, клацая ухоженными ногтями по столу. – Le plaisir, как говорят французы.

Я молчала, не зная, что и думать. Он снова посмотрел на рисунки, потом на меня.

– Ну, милочка, вы, наверное, забыли уже французский? – спросил он насмешливо, переходя на вы. – Поясню, сие означает одно: у-до-воль-стви-е. Е-е, как поется в песне. – И он прищелкнул с шиком пальцами в черных перстнях.

В нем был определенный шарм, за что все мы его называли Французом. Я почувствовала, как мои щеки наливаются румянцем.

– Знаете что, mon cher ami, – сказал он, вскидывая голову и озирая картины и рисунки на стенах. – Вы должны, нет, просто обязаны подарить эти «Тополя на Осиновке» родному училищу. Как это я ни одной работы у вас не отобрал?