И в разгар моего творческого пьянства кто-то завозился на скрипучем крыльце дома. Я уже охмелела и не особенно испугалась. Взяла за дверью рыбацкую пешню – такой тяжеленький инструмент для зимней рыбалки, точнее для проламывания льда в лунке – настоящее копье на древке с железным наконечником. Ведь я же принадлежу к племени тунгусов! Таежных кочевников, прирожденных охотников рода Умуки, белки-летяги. Не то птица, не то зверек…
И вот я стояла перед дверью с копьем. Стояла, стояла… А там все кто-то топчется, скребется. И я не выдержала и, придавая голосу грубость, грозно спросила:
– Ну, кого там еще принесло?!
На крыльце затихли. Да, наверное, собака какая-нибудь. Я перевела дух. Вот дела, то кувшинки Моне и элегантные линии Марке, то копье, ночь, Ангара, пьяное дыхание… Тут мне вспомнилась «Девушка из кафе “Дохлая крыса”» Вламинка, ну, в общем, не из-за содержания, так скажем, а – название хорошее, там просто какая-то девка лежит с обнаженной грудью, и все, ясно, что гулящая, с черными волосами скомканными, с яркими румянами, животом… И мне самой стало смешно. «Лида Диодорова с пешней сторожит вора». Хорошее название для этой картинки. Еще послушав, я вернулась в натопленную комнату и налила портвейна. Пить так пить. Может, меня портвейн сделает гением, как Ван Гога – абсент. И только я выпила… как услыхала какую-то возню уже прямо под окном. Встала. Выключила свет, подкралась к окну, взглянула в щелочку в шторах – и чуть не упала! Прямо передо мной с той стороны стекла как-то странно мерцало лицо Тунгуса!
Я не сразу поняла, кто это.
А потом сообразила – Миша. Мишка Мальчакитов из рода Кабарги, будь он неладен.
И он, заметив, что за ним наблюдают, быстро отпрянул и скрылся. Еще мгновенье я пребывала в замешательстве, а потом кинулась в сени, клацнула задвижками, распахнула дверь…
– Мишка!
Холодный сырой ветер подхватил мой зов.
– Мишка Мальчакитов! Клыкастый Олень!
И тогда откуда-то послышался его голос:
– Э-э, зачем так кричишь, о-ё?
И он выступил из темноты.
– Миша?.. О боги Байкала и всей Сибири! Откуда ты?
Миша ступал осторожно по свежему снегу. Был он в куртке из шинельного сукна и таких же штанах, в ичигах, мягких сапогах из свиной кожи, без каблуков, в старой солдатской шапке. За плечами поняга, дощечка с лямками и привязанный к ней мешок.
– Глазам своим не верю… настоящий эвенк.
– Ты, это… одна или с кем-то? – тихо спросил он, озираясь.
Я улыбнулась:
– Ах да… ты же беглый каторжник… Ха-ха…
– Тсс, зачем плохо говоришь? Одё, нэлэму[9].
– А? Миша? О чем ты? С рыбалки? Налима поймал?..
– Ты какая-то дурная, Лида.
– Нет… не обзывайся… У меня… просто творческая попойка.
– А?! – вскрикнул он приглушенно и уже собрался исчезнуть.
– Да стой же, стой. Чудик. Я одна, одна я. Заходи-и-и уже.
И он переступил порог.
И дом наполнился сразу ароматами хвои, горелого хлеба, шерсти. Мишка сначала огляделся, потом принялся раздеваться.
– Иди вон умойся, – сказала я. – Таё-о-жник.
Миша как-то поежился. Умываться он явно не любил. Но послушно прошел на кухню, где в углу стоял железный умывальник с зеркалом и ведром внутри. Аккуратно намылил небольшие крепкие свои руки, вздохнул, покосившись на меня, намылил и лицо, начал плескаться. Я принесла ему свежее полотенце.
– Э-э, зачем? – возразил Мишка. – Это хорошее еще.
И он взял старое полотенце.
– Это мое, – сказала я. – Старое.
Мишка улыбнулся, моргнул мокрыми ресницами, глянул на меня.
– Ты-то не старая еще, клянусь печенкой.
Я позвала его к столу, поставила еще один бокал, в чистую тарелку положила закуску. Достала еще квашеной капусты из запасов, которыми меня снабдила щедрая тетя Мэнрэк.
– Как ты меня нашел? – спросила я, наливая ему вина.
Мишка смотрел на льющееся вино, нюхал.
– Э-э, хунат[10], мне не надо…
– Ты… чиво ругаешься? – спросила я.
– А? – Мишка поднял на меня черные глаза с закипающим в них серебром. – Не, не ругаюсь, зачем так. Просто мы раздружились с ним, ага.
– С ке-э-м? – не поняла я.
Мишка кивнул на бокал.
– С ним, идарихй’им.
Я прикрыла ладонью рот, смеясь.
– Как… как? И-дар…
– Идарихй, – сказал Мишка. – Вино. В нем харги. Черт. Ног нет, правый кулак – морда с пастью, на левой коготь – зацепит девушку и снасильничает культей.
– Какой культей? – с изумлением спросила я.
– Ну той, что вместо ног…
– Так ты же не девушка, – смеясь, напомнила я.
– Я про тебя говорю, – сказал Мишка. – А меня Идарихй вон куда завлек, в сени нижнего мира – тюрягу.
– Ой… так ты не пьешь?
Он помотал головой.
– Не-а.
– Совсем?
– Ага, – ответил он серьезно и вдруг улыбнулся лукаво и добавил, что как заплатку космическую ему поставили, так с тех пор он и раздружился с Идарихй’им, он такой звон устраивает, что все звери из тайги разбегаются.
– А мы же не в тайге, Миша?
– Хэ, из этой тайги, – ответил он и постучал себя пальцем по голове, обвязанной грязной тряпкой.
– Ой, Миша-а… Сними ты эту пакость… ну… Дай сюда… – Я протянула руку к его повязке.
Он уклонился.
Но я сходила в другую комнату и вернулась со своим цветным платком.
– Вот, на, повяжи.
Миша нехотя подчинился.
– Так чё-о? Одной мне пить, да? – спросила я с вызовом.
