– Ты сама говорила, что живешь на Ангаре, ага? И показывала один рисунок, там острова, мост.
– И ты по нему нашел?..
Миша кивнул.
– Ага.
Я изумленно качала головой.
– Ты уникум, Мишка!
– Мм?
– Уникальный человек. Илэ.
– Э-э, нет. Вот мой дедушка был илэ так илэ. Энекэ рассказывала. Сам-то я дедушку не видел даже. Он читал илкэндеми, ну затеси, как вот шофер читает дорожные знаки, ага. А еще рисунки на земле, самэлки, ну палочки всякие, стрелки, сугисикта – изогнутые веточки, лэгдукэ – мох, засунутый за кору, ветку, онёвун – рисунок на дереве. Много чего. Ну вот идет он, мой дедушка, амака, и видит веточку на затеске вершинкой вверх, эге, понимает амака, илэ ушли далеко, однако. А если там на ветке есть зарубочки, то и знает, на сколько кочевок ушли. А ветка вниз – значит, стойбище близко, будет тебе чай и разговор хороший. А если ветка с насечками вот так вот в затеси торчит, то будь острожен: вокруг самострелы. Чурбан перед жердями чума – одё, нэлэму, не входи. И не стой на этом месте. Вдруг здесь болезнь таится. Или что-то еще. Собака на бересте нарисована – не пускай свою с поводка, потрава лежит. Человек ничком на бересте – умер кто-то. Мох на суку у ствола и маленькая лесенка – рядом спрятан убитый зверь. Он, мой амака, тайгу читал.
– Ой, Миша, как интересно-то!.. А как ты его не видел?
Миша махнул рукой.
– На охоте погнался за лосем, шибко бежал лось тот… Может, и прямо на небо забежал.
– Как это?
– Так знаешь созвездие Ковш?
Я кивнула.
– Медведица?
– А у нас – Лось.
– А Малая – Лосенок?
– Не, зачем. Это следы охотника. И среди них Дыра, сквозь которую можно попасть на верховые пастбища.
– Полярная звезда, – подсказала я.
Мишка помолчал, помешивая ложкой в чашке.
– И вот теперь я думаю… Думаю… – Он постучал себя по голове пальцем. – Шибко думаю! Может, и его Шемагирка погнала, позвала?
– А она чья была мама?
– Моей бабушки мама. Но могла и на него переключиться, кто их знает…
Мы пили чай дальше, говорили. Мишка хотел закурить, но я попросила его выйти в сени, только не на улицу. Что-то мне жутко опротивели эти корейские сигареты. Миша пошел курить. А я сидела, соображала… Чудно все, конечно. Сама-то я здесь на птичьих правах. Миша разругался с Мэнрэк и ее мужем. А ну, они выдадут его? Скажут, что скорее всего ко мне отправился? Меня не только одолевала похмельная слабость до пота, а еще и эти унылые трусливые мысли. Ну я-то какое отношение ко всему этому имею? Кто мне Мишка? По глупости тогда сошлись с ним на ковре, как животные какие-то. Уж с ним я никак не хочу соединять свою жизнь. Мишка явление мира прошлого. А меня влечет мир будущего. Вдруг сюда нагрянет милиция?
Хм, скажу, а он мне ничего не рассказывал. Так, земляк, эвенк. Родился на моем острове. На Ольхоне.
Я вздохнула, провела рукой по лицу.
Мне хотелось только рисовать. Показать миру все…
Что?
Ольхон, тайгу, горы… Охотников, зверей, птиц, Мишку… Мишку? Как он бежал через Байкал на коньках. Как шел голодный по весенним речкам. Лежал потом в зимовье на Покосах, а над ним… над ним колдовали Нигде и Микчан… Я представила себе эту картину… Глаза мои остановились, остекленели. Я замерла. Так это мне само идет в руки. Мишка мне послан… ну небесами или кем… чем… не знаю…
Я сосредоточенно смотрела прямо перед собой, шевелила губами. Похожа, наверное, была на чучело с сосульками черных волос, раскосыми остекленелыми черными глазами с припухшими навроде раковин веками…
Вошел Мишка.
– Знаешь, Лида, – сказал он, направляясь в кухню и сгружая дрова у печки.
Я ждала, что он скажет. Встала и прошла к нему.
Он открыл чугунную дверцу кочергой и закладывал поленья. Его лицо было бронзовым от огня. Глаза мерцали.
– Что? – спросила и поискала глазами вчерашнюю кипу рисунков и увидела ее, отложенную на табуретку.
Он вздрогнул, оглянулся.
– Ты не думай, я дальше пойду. Мне только надо ружьецо купить, пороху, свинца, лыжи. Я бы в Улан-Удэ к Киту подался, от Танхоя что туда, что сюда расстояние одно. Да совсем не знаю, где он там…
– В редакции, – безжалостно подсказал я.
Миша отвернулся снова к печке, надул щеки.
– Фуй… Жарко как… Так там и газет много, столица никак, ага?
– А ты названия не помнишь?
– Не-а.
– А раньше помнил.
– Совсем вылетело из головы… Она ж теперь продырявленная, ага.
Врал мне Мишка, Мальчакитов, Клыкастый Олень, я это понимала, чувствовала животом, грудью, сосцами, всем телом…
Миша все сидел перед печкой, не хотел вставать, не хотел меня увидеть. А я хотела.
И началась эта странная жизнь на Ангаре. Была в давние времена такая песенка: «Навстречу утренней заре / По Ангаре / По Ангаре…» Сейчас я иногда нахожу в интернете эту советскую песенку Пахмутовой, слушаю… И вижу почти наяву этот берег в Иркутске, деревянные дома, мосты, дымящуюся на морозе черную реку, – ранним утром золотую, а вечером багряную, если солнце не заслоняли тучи. Глупая ностальгия.
Но как же не тосковать по молодому здоровому телу, по иллюзиям, свойственным юности. Эти иллюзии отбрасывали отсветы и на окружающий мир. И мир был, конечно, другим.
