– Не пей совсем, – сказал Миша.
Но я взяла и хлопнула вина, засмеялась.
– А курить-то тебе не запрещено еще? – спросила.
Он потер руки.
– Зачем же, это можно, табачок я люблю.
– Ну, бери. Аромати-зи-ти-зи… Зити… Ха-ха…
Миша закурил корейскую сигаретку.
– Не пойму, – сказал он, пуская дым и разглядывая горящую сигарету, – какой у тебя праздник? Что за урун?[11]
– У меня урон, – подхватила я словечко, – урон, Миша-а-а…
И я заплакала горько-прегорько. Миша протянул руку и погладил меня по плечу. Я сбросила его руку.
– А ну… не трожь!.. Не думай, что я теперь… Забудь все. Понятно?..
Миша качал головой.
– Э-э, совсем тебя Идарихй заарканил.
– Да что ты понимаешь?! – воскликнула я. – Сидишь там в своей глухомани с тетеревами… А я – горю! – И для убедительности я пристукнула кулачком по столу. – Горю, как береста…
– Ага, эвенки и есть берестяные илэл[12].
– И… и пусть все горит как береста…
Я встала и, шатаясь, с грохотом сдвигая старые венские стулья, пошла в комнату. Сгребла в охапку все свои рисунки и понесла в кухню. Миша наблюдал за мной. Я распахнула дверцу печки, стала засовывать туда альбомные листы. Взяла спички, воинственно оглянулась на гостя.
– Жечь? – спросила.
Он пожал плечами.
– Коли бабушка огня возьмет, значит так и надо.
Я захохотала:
– А! А? Такое гадание?!
Чиркнула спичкой… Сломалась спичка. Чиркнула второй – и та преломилась. Оглянулась на Мишку. Но слишком резко оглянулась и так меня замутило, так душно стало от корейского дыма, что я едва успела добежать до умывальника, открыла дверцу, вытащила помойное ведро…
Меня рвало, Миша подошел и смотрел. Дал мне стакан воды. Я выпила. Он наполнил другой и снова велел мне пить. Я противилась, но он не отставал.
– Пей давай, Лидка, Идарихй такой, не отступит, если все брюхо хорошенько не очистишь, так до утра и будет к ведру гонять. Пей!
И я пила, наливала животик, ох как же это было противно, страшно, больно. А он наказал два пальца сунуть на язык. Я уже не могла. И тогда Мишка склонился надо мной, стал свои пропахшие табаком и смолой пальцы к моим губам прижимать. И тут меня сразу начало выворачивать. А он снова с водой. И опять я подчинилась. Моя эвенкийская кровь ему подчинилась, так нас издревле воспитывали, – не просто мужчине подчинилась, а… правнуку великой шаманки Шемагирки, ая…
И мне сразу стало легче. Мишка сам умывал мое липучее гадкое лицо, вытирал. Потом обнял меня и довел до кровати, уложил. И я сразу унеслась на тысяче оленей в бескрайние тундры.
Утром дом заливало солнце, все окна – на восток. Мишку я застала стоящим у окна. Его лицо было озарено солнцем.
– Молишься? – уныло пошутила я и поплелась в сени, оттуда на улицу и в ледяной туалет.
На столе дымился чайник. В печи трещал огонь.
– Ох… – Я тяжело вздыхала, стараясь не смотреть на него.
Миша подвинул мне чашку на блюдце.
– Пей, пей. Вино – Идарихй, а чай – Сэвэн.
– Это что за гусь…
– Сэвэн – добрый помощник охотнику.
– Ох, Миша… я-то не охотница… не Диана…
– Зачем так говоришь, хунат? Разве не бегаешь своими тропами с карандашом, ровно с копьецом? Краска твой порох. Солнечные звери – добыча. И деревья, воды, а еще птицы.
Я поникла головой, как говорится. Мешала ложечкой в чашке, молчала, не глядя на него.
– Зачем молчишь? – спросил Мишка.
– Лихо мне, Миша…
– А ты пей чай. Я травки добавил, с собой принес.
И я пила чай, заставляла себя есть варенье. И правда, мне стало легче. Кроме травки, Миша принес из тайги и кое-что еще. Он достал и небрежно бросил на диван несколько шкурок.
– Что это?
– Некэ.
– А?
Это были соболя, три соболя и восемь белок.
– Сделаешь себе кисточек соболиных и беличьих, и сразу все солнечные звери твои будут.
– Ты дурак, Мишка? – изумилась я.
– Ладно, остальное на воротник пусти. Шапку сшей. Ая!
– Но… – Я потерла виски. – Но… откуда ты вообще взялся? Как меня нашел?
– Сэвэн привел. Их у меня два: Глухарь да Кабарожка, Нидгэ да Микчан, ага.
– Нигде какой-то… хм, хм… А Микчан это и есть Кабарга? Почти Мишка… Но я серьезно. Как ты сюда пришел?
И Миша рассказал, что поругался с Виталиком, совсем.
Он уже отыскал сам ту лиственницу с красноватым стволом, обожженную молнией и с гнездом орлана в кроне. И белая скала там есть. Виталик поднялся на ручей Кит охотничать, ну Миша и приступил к нему с просьбой подрубить дранку. Это делать должны чужие люди. Таков угэс, обычай. Так ему рассказывала еще бабушка Катэ, с которой он жил на острове Ольхоне, потом на заповедном берегу. Об этом Мишка и сказал Виталику, но тот мало того что наотрез отказался
– Рита?
