Мишка молча вынул из кармана своего смешного пальто пять рублей. Это пальто мы позаимствовали в дедушкином шкафу: оно было велико, зато теплое, с каракулевым воротником. Взяли уж и кроличью шапку, правда побитую слегка молью, но все же это было лучше, чем прожженная угольками солдатская шапка Мишки. Вместо свиных ичиг мы нашли валенки с галошами. Не знаю, вызывал ли этот тунгус подозрения у милиции или нет. Я при взгляде на его фигуру не могла удержать улыбку. Никто бы не подумал, что в этой несуразной мешковатой фигуре таятся дивные силы.
– Всего-то! – воскликнула разочарованно я.
– Зато я теперь знаю купца.
– Ох, купцы всегда обманывали тунгусов, – заметила я.
– Не, зачем. Этот честный. Антоном Тарасовичем зовут.
– Как ты его нашел?
– Зачем я. Он сам меня нашел. Мальчишка такой востроносенький подкатился чуть не под самые ноги, спросил, чего я тут ошиваюсь, чего мне надо. Ну, я отмахнулся, а он снова и снова. Совсем надоел, ага. А ты чего, хуркэкэн? – спрашиваю. Он сразу: а чё ты, дяденька ругаешься? Наглый такой. Я говорю, это не ругаюсь я, а мальчиком тебя зову. Или лучше тебя назвать так: асаткан? Он: а чё это? Девочка, говорю. Он: ты монгол, чё ли, дядя?
Я тут уже рассмеялась:
– Ой, с чего он взял?
Мишка пожал плечами.
– Не знаю. Может, одет как монгол.
Тут уже я расхохоталась. А Мишка, хлебая горячий густой суп, заедая его черным ноздреватым хлебом, рассказывал, как разговорился с этим мальцом, узнал, что он не сам по себе такой любопытный, а от Тарасовича, мол, по заданию. И в общем Мишка передал этому Тарасовичу свою нужду. Мальчишка исчез, потом вернулся, позвал за собой…
– Миша, да это какие-то барыги! Бандиты!
– Не, зачем. Добрый дядька, с широким лицом, русым чубом, в овчинном полушубке. Мы сразу с ним договорились. Вот видишь деньги. Я ему сказал, что еще принесу. Соболей, белок.
– Нет, лучше через Мэнрэк. Вот я возьму соболей и поеду в Танхой.
Мишка нахмурился, насупился:
– Не-а… Я сам.
После обеда я показала Мишке картину, посетовала, что чайка не получается. Мишка остро посмотрел, закусив нижнюю губу, прищурив один глаз, словно прицелился.
– Ты ее еще хуже нарисуй, – сказал он.
– Как это? – вспыхнула я.
– А так… Больше голову, квадратные крылья, клюв загни.
– Так это какая-то сова получится.
– Не-а, зачем сова. Птица кыыран.
Он рассказал, что у его прабабки была эта птица, что крупнее даже орлана-белохвоста.
Что ж, я последовала его совету. Чайка превратилась во что-то несусветное вообще. А Мишка был доволен. Но сказал, что воде не хватает яркости, тусклая слишком вода. Я возразила, что такая и бывает по весне, мутная. Но Мишка настаивал, чтобы я добавила синевы, голубизны, еще и еще – так, чтобы между льдом и берегом, на котором лежит человек, смотрит в небо, на птицу кыыран, был такой провал в космос.
– Ты что? – спросила я удивленно.
А он кивнул.
– Ага. Так ведь и было.
И я, набравшись духу, сделала так, как он говорил. Не знаю, что получилось… В картине появилось что-то несуразное, дикое… Но и необыкновенно притягательное. Мишка сам добавил в «космос» голубых пятен.
И теперь этот человек действительно лежал на краю космического провала.
Я не могла определить, хорошо это все или попросту ужасно.
В следующую субботу Мишка хотел пойти к Тарасычу с соболями, но я его отговаривала. У меня было какое-то плохое предчувствие. Я уверяла, что Мишке пока и не надо никуда уходить. Ведь все не так уж плохо. Главное, что? Время! Тянуть время. Есть ведь такое понятие как давность преступления. Пусть все мхом зарастет. Мишка заинтересовался.
– В тайге труп быстро исчезает. Мясо – в первые дни и ночи. Скелет чуть позже. Все собираются, трудятся, грызут, растаскивают, хрумкают, щелкают.
Он это так говорил, что я поежилась. Все-таки быстро отвыкаешь от первобытности… Хотя не такая уж дикость царила у нас на метеостанции на острове. Но к жизни в городе привыкаешь. Я привыкла. Мне это все нравилось.
– Ну, я не знаю точно, сколько это – давность… Да ведь у тебя и не преступление же! Тебя оговорили. Вот и найдут настоящего злоумышленника.
Мишка качал головой…
И пока я ходила в магазин за хлебом, подсолнечным маслом, сахаром, он все-таки ушел с соболями. Да и я не лыком шита. Тут же подхватилась и побежала следом. Ох, не нравился мне этот Тарасыч!
Было очень холодно, падал снег. Зная, что Мишка не любит ездить на общественном транспорте, я поспешала.
И нагнала Мишку. Он шел, сгорбившись, подняв каракулевый воротник, нахлобучив большую кроличью шапку. Валенки мешали ему ходить, а так бы он уже был на рынке.
– А ну… стой! – приказал я, подходя сзади.
Мишка резко остановился, но посмотрел не назад, а вверх. Сверху летел снег. Мне стало смешно. Нет, но куда он глядит? И Мишка пошел было дальше.
– Нет, вы посмотрите на него! – снова воскликнула я, благо в этот холодный снежный день прохожих совсем не было.
