– Миша, ну что это может быть?
Он показал ладонь и дунул, как если бы на ней было что-то, пушинка какая-то.
– Дыхание бабушки.
– Какой? Твоей?
– Энекан Буга. Космической бабушки, ага.
– А, вот что… Но… как же ты это улавливаешь?
Миша подумал и осторожно постучал по голове пальцем, в то место, где была вставлена пластина.
– В бубен.
– Голова у тебя бубен?
– Ага.
– Ну… вот! А ты мучил Виталика, требовал срубить лиственницу какую-то.
– Да не знаю, – признался Мишка. – Но у настоящего шамана должен быть бубен из кожи и дерева, ага. И лиственница эта мне приснилась. Значит, точно.
Позже, за обедом я осторожно спросила насчет этого
Мишка ответил, что других учить ему еще рано, сам на обучении. Тычется как слепой котенок туда-сюда. А Шемагирка даже не снится. Но, наверное, следит.
– Как это?
– Да подсылает кого-то. Бывает чипиче-чиче[18] в стекло стукнет или собака подбежит… Ворон на заборе усядется, водит клювом, зыркает глазом.
– Миша, давай куда-нибудь уедем! – сказала я.
– Зачем?
– Куда-нибудь подальше. В Красноярск. Или Новосибирск… Или вообще за Урал! Там не надо будет никого бояться. По чердакам отсиживаться.
– Э-э, милиционер и там есть, милиционер и там ищет.
– Да вряд ли. Ну что ты, международный преступник? Я слышала, есть такие дельцы – любой документ изготовят. В большом городе легче затеряться.
– В каком?
– Да хоть в Москве.
Миша смотрел на меня сквозь парок над тарелкой с картошкой.
– В столицу хочешь?
Я отвернулась к окну – и вдруг и вправду увидела на суку ворону. Она сидела и чистила клюв. Потом взглянула прямо на меня, взмахнула крыльями, но не улетала, а так и сидела, смотрела.
– Вон! – воскликнула я.
Миша тоже посмотрел, поднеся ложку ко рту. И в этот миг я так нас и увидела – как бы со стороны, молодую женщину с волосами, убранными в черный хвост, в теплой красной кофте, с румянцем на щеках, и мужчину в свитере, с цветной повязкой на голове.
– Да! В Москву! – громко воскликнула я.
И ворона взлетела и унеслась прочь. А я принялась объяснять Мишке, почему творческому человеку необходимы столицы. Курильщик Ван Гог тоже приезжал в столицу, в Гаагу, Лондон, потом в Париж. Потом-то он уехал в маленькие городки писать свои подсолнухи и виноградники. Но в Париже у него остался, так сказать, представитель, младший брат. Он и продвигал его картины. Воздух столицы – это тоже мусун! Но Миша возразил, что картины-то Вана – так он его называл – не продавались вообще, мол, я же сама рассказывала, что при жизни ему удалось только одну и продать картину.
– А у тебя, Лида, и здесь уже больше картин выкупили, чем у Вана.
– Мишка, ты лесной человек и ничего не понимаешь. Моим картинам нужна столица!
Но пока мы продолжали жить в этом доме на Ангаре. Я на полдня уходила в детский клуб, а Мишка оставался вырезать из дерева какие-то фигурки, напоминающие рыб и птиц, и читать книжки. Он пристрастился читать мои книжки о художниках, особенно ему нравились книги Анри Перрюшо – о Ван Гоге, Эдуарде Мане, Поле Гогене. Картины Гогена ему не пришлись по вкусу. А вот бегство его на Таити очень впечатлило. И он сказал, что если бы куда и уехал, то на такой остров. Я засмеялась. Мы островитяне. Но все же меня больше тянуло в другую сторону – в сторону столиц. Я терпеливо объясняла Мишке, что там другие возможности, там выставки мировых шедевров – это как настоящая школа, академия, ходи и смотри, учись. Там много талантливых художников, музыкантов.
– И оленные трубы есть? – спросил Мишка.
– Ну еще бы!
Мишка вздохнул и сказал, что в Иркутске тоже есть – а не сходишь. Я отвечала, что вообще туда ходить опасно. Днем в город лучше не выходить. А ну, остановит милиционер? В спецприемник захотелось?
Мишке туда не хотелось.
Я писала Ольхон, точнее – остров солнца, как бы иллюстрацию к песне, которую мне спел Мишка.
Ираиндя – это какая-то богатырская земля, не Ольхон и не остров, но дело в том, что эту песенку часто ему пела бабушка Катэ там, на Ольхоне, и позже, на заповедном берегу. И Мишка с тех пор думал, что эта песня об острове. Он и попросил нарисовать меня эти семь лучей. Я так и назвала картину «Семь лучей». Просто написала жесткую землю, склон землистого цвета, две сосны справа, внизу слева немного аквамариновой воды, а из-за склона и бьют эти лучи… Ох, сколько же я с ними билась! Ничего не получалось. А у Мишки помощи просить не хотела. И он только молчал, сопел за моим плечом и уходил. И я понимала: не то. Лучи у меня выходили как какие-то прожектора. А надо было дать живой свет, неизвестно откуда исходящий. Даже не от солнца. Хотя и остров солнца… Ох, морока, маета.
Наконец я не выдержала и с упреком сказала Мишке:
– Ты бы хотя бы не молчал, а сказал, какие они должны быть?
На что Мишка ответил:
– Зачем молчать? Не молчу. Сам не знаю.
Я с подозрением посмотрела на него.
– Ты?
