– Я не анархист, зачем, ага, – возразил Мишка.
– Он удрал отсюда, – сказал Кит.
– Из Иркутска? – заинтересовался Мишка.
– Ну да, самое. Гусь еще тот. Написал покаяние царю, тот его выпустил из Шлиссельбургской крепости на поселение в Сибирь, к нам, короче.
– Так он коммунист был, раз против царя? – уточнил Мишка.
– Анархист. Ну в принципе тогда – одного поля ягода. И тут он уговорил губернатора отпустить его в плавание по Амуру, чтобы посмотреть места на востоке для строительства там чего-то такого. И его отпустили. Он переплыл Байкал. Тогда железки-то не было еще. А там на тройке доскакал до Читы, оттуда на пароходе до Амура. И уже до Благовещенска. Оттуда в Николаевск. Ну! – Кит восхищенно взъерошил волосы. – Его могли взять. Он в Николаевске встретился с ссыльным поляком, а тогда уже купцом, и как-то по дурости открыл ему свои планы. Тот донес лейтенанту Афанасьеву, он исполнял обязанности начальника штаба в Николаевске.
– Это где? – спросил Мишка.
– Николаевск? Да уже в устье Амура, до Сахалина рукой подать, а там Тихий океан. Так этот лейтенант вот что сказал якобы: «А нам-то чего? Ну и пусть бежит. Отвечать будет генерал-губернатор, который отпустил его». То есть наш, иркутский. А Бакунина уже взяли на борт нашего судна «Стрелок», и этот «Стрелок» тащил на буксире американский корабль.
– А зачем Бакунина взяли? – спросил Мишка.
– Ну, чтобы посмотреть там место какое-то вот для строительства неизвестно чего. Ну как обычно у нас: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. Ничего, самое, удивительного. И в конце концов Бакунин пересел к американцам. Да и дернул в Сан-Франциско через Тихий.
– Это где? – спросил Мишка.
– Ха! Ох, дремучий же ты, тунгус. Америка. Штаты.
Мишка посмотрел на меня.
– А остров, ну где рисовал тот друг Вана… там, в океане?
– Таити? – переспросила я. – Там, Миша, там.
– Зачем туда не поехал? – спросил Мишка.
– Кто? Бакунин? Да на кой ему ляд Таити! Ему нужен был весь мир. Он же революцию задумывал. Он потом в Лондон поехал к Герцену, самое.
– Мишке нравится Таити Гогена, – объяснила я, пригубливая вино.
И в этот миг… да, это был поистине волшебный миг, и я внезапно поняла, что ничего больше не надо, никаких мировых столиц, мировая столица вот здесь, на Ангаре, отсюда открываются дороги во все стороны. И ничего больше не надо! Только рисовать, только любить и петь. И начала негромко напевать:
– Навстречу утренней заре… По Ангаре, по Ангаре… Навстречу утренней заре…
– По Ангаре, по Ангаре! – подхватил Кит, постукивая вилкой по стакану.
– Кит, – сказал Мишка, прищуриваясь и вдруг становясь похожим на старика, – Кит, ты срубишь мне от лиственницы на обечайку?
Уже знавший эту историю Кит ответил:
– Не вопрос, только докажи, что это необходимо.
– А вот смотри, – сказал Мишка, вставая. – Пойдем.
– Куда?
– Лида, покажи ему картинки.
– Ну давайте потом, – начала было возражать я, но тут же согласилась, вставая. – Айда.
И мы пошли смотреть картины. Кит кивал, приседал возле той или иной картины. Но, по-моему, ничего он не смыслил в живописи.
– А где «Семь лучей»? – спросил Мишка, оборачиваясь ко мне.
Я ответила, что картина еще в процессе и нечего на нее пялиться. Но Мишка настоял, и я показала «Семь лучей».
– Видишь? Никак не получается, ага? – сказал Мишка. – Надо покружиться, попеть, поиграть. Только моей космической пластинки не хватает здесь, ага, совсем.
– О чем он толкует? – спросил Кит у меня.
И тут я разозлилась. Зачем городить глупости всякие? Зачем посвящать кого-то в эти бредни? Это же бредни, наваждение.
– Не знаю! – выпалила я, убирая картину.
– Мишка? – спросил Кит.
Мишка посмотрел на меня и сказал Киту:
– Мне их поймать надо.
– Кого? – не понял Кит.
– Семь лучей.
– Зачем?
– Для песни.
– Ты сочиняешь песни, типа… этот бард, самое? Никитин с Высоцким?
– Я их вспоминаю, – сказал Мишка.
– Ладно, пошли к столу, – позвала я, все еще злясь на тунгуса.
Его простота уж действительно хуже воровства. Я и в отце это не любила. И вообще я не эвенкийка. У них родство по матери. А мама у меня русская. И мне захотелось тут же прогнать этого дулбуна Мишку. И забыть его навсегда. И уехать отсюда, из опостылевшего Иркутска, куда глаза глядят. Отсюда все сбегали. Вот и Бакунин сбежал. Какая еще мировая столица?!
Мы вернулись за стол. Кит налил вина.
– Слушай, Мишка, так давай, спой нам чего-нибудь.
Мишка посмотрел на него и покачал головой. Снова он был похож на старого деда, не моложе того Чой Сока. Ах, насколько же симпатичнее Сережа. Какие у него серые глаза. Какой густой чуб. И все остальное у него крепче, сильнее, чем у тунгуса с дырявой башкой.
– Пой, а то и речи не будет про обечайку там какую-то, самое, – потребовал Кит.
И мне понравился его наглый тон. И я подумала, что, может, он-то и прогонит этого Мишку ко всем чертям собачьим. Но тунгус есть тунгус. Его всегда обманывали, утесняли, водили за нос. Вот и этот уже поверил наглости Сережкиной и опустил голову, посидел так, а потом вздохнул раз, другой и начал петь:
