О-о, что же мне делать? Что делать? Вместо того чтобы рисовать и жить, я мучаюсь. Лучше бы тогда вовсе не уметь ничего, чем так. Мама умеет хорошо вышивать, а папа мне вырезал из дерева такие здоровские игрушки! Эти два ручейка слабого творчества и слились во мне. Но я хочу большего! Я не могу довольствоваться малым, обучением ребятишек азам рисования. Какой-то демон толкает меня, заставляет брать краски, палитру, холст. Но много ли известных женщин-художников? Фрида Кало, Мария Башкирцева, потом румынка Елена Гика… Кто-то еще. Камилла Клодель. Зинаида Серебрякова! О да. И конечно, таинственная итальянка Софонисба Ангвиссола. Хотя что же такое таинственное было в ее жизни? Все известно. Аристократ отец был знатоком живописи и хотел, чтобы дети стали живописцами. Девочке было много труднее, чем мальчику, на этом поприще. Женщине не разрешали писать картины на религиозные темы. Нельзя изучать анатомию, изображать обнаженное мужское тело и почему-то запрещены многофигурные полотна! И после этого кто-то будет еще удивляться, что так мало великих женщин художников! Лицемеры. У той же Серебряковой было четверо детей, она воспитывала их без мужа, какие тут художества? Гоген просто удрал на Таити, оставив свою датчанку с четырьмя детьми. Что, если бы так поступила женщина? Ее до сих пор проклинали бы. А мужику Гогену – как с гуся вода. Правда, преподаватель Француз любил по этому поводу цитировать психолога Карла Юнга, который говорил, что ради творческого начала художник обескровливает свою жизнь. Вот как Мишка. Сидел бы в тепле, читал бы книжки и вырезал бы фигурки птиц и рыбок, как мой папа. Так нет, он бороздит снега в отрогах Хамар-Дабана да еще тащит за собой дурака Кита. А станет ли он настоящим шаманом? Тем более великим? Ну если только действительно удерет куда-нибудь на Аляску, что ли. Там, наверное, шаманов не преследуют и никогда не расстреливали. А тут… он и так вне закона. Ой, как все запутано.
Но ладно.
Софонисба Ангвиссола все-таки была счастливее и Серебряковой, и других женщин. Богатый отец сумел обеспечить ей счастливую жизнь. Она писала портреты. Училась у Микеланджело! И стала художницей-фрейлиной при короле Испании. Когда этот король женился, на свадьбе его пятнадцатилетняя невеста, французская принцесса, забыла, как вступить в свадебный танец, и ей помогла фрейлина-художница, сама пустилась в пляс. Все были шокированы. А будущая королева полюбила ее, как и король. Художницу сам король посватал за сына короля Сицилии, и они много путешествовали, Софонисба занималась живописью. Когда ее муж умер, она решила вернуться в Италию. И на корабле влюбилась в капитана. Тот был на шестнадцать лет моложе. После свадьбы капитан построил огромный дом в Генуе, а в нем оборудовал прекрасную мастерскую для невесты. И вместе они прожили сорок пять лет. Любовь и творчество сплелись здесь. Вот это судьба! Ах, как я завидовала этой Софонисбе! Я так и вижу этот ее дом, увитый плющом, над морским заливом, из окон которого видны не только морские горизонты, но и Апеннинские горы. И дожила она до девяноста трех лет, не то что наша Башкирцева – умерла от туберкулеза в двадцать пять.
У портретов итальянки, автопортретов – чарующие глаза. Особенно хорош автопортрет 1556 года. Есть в них
Даже если предположить, что жизнь после смерти каким-то образом продолжается, испытывают ли они там, в небесах, хоть малейший интерес к живущим на земле? Ведь потусторонняя жизнь явно интереснее этой, земной. А если нет, то это же мука вечная – вздыхать о прошлом.
Как вот я сейчас вздыхаю за тридевять земель от Байкала, в Сеуле. По сути, у меня здесь и началась потусторонняя жизнь. Меня тоже увез мой капитан. Только тут все наоборот, он в два раза был старше, а не младше. А дом его удобен, богат и просторен. Но счастливой, как Софонисба Ангвиссола, я не стала. Это обо мне умолчал доктор Юнг.
Но в те годы я этого не знала. И готова была выпустить не только из себя всю кровь ради своих картин, но из окружающих тоже. Мне никого не было жаль.
Да может быть, только тогда я и пребывала в истинном творчестве. Благодаря Мишке.
