Пока они ходили с Китом в тайгу, ко мне приезжал Лиен, один, без своего старика-папаши. Он снова хотел посмотреть мои картины. И я показала все. Потому что Артем Михайлович растрепал, что в первый раз я многое утаила. Лиен снова надевал свои очки в тонкой золотой оправе, присматривался с явным наслаждением. Больше никто и никогда так не разглядывал мои картины. Он упивался ими. Хотя и не говорил ничего при этом, не чмокал губами, не щелкал пальцами, не качал головой. А просто вбирал всем своим существом мои краски. Я это чувствовала. И мне даже было как-то не по себе, хотя я испытывала тоже какое-то такое удовольствие… эротическое прямо. У меня сосцы начинали рдеть и гореть под рубашкой и кофтой. Как плоды шиповника в августе. А в животе холодело. Но Лиен, Леонид Робертович, он же казался мне тогда просто дремучим старцем! Ему еще не было шестидесяти, но уже было за пятьдесят пять! Виски у него белели. Хотя смуглая кожа на лице и была почти без морщин. И глаза молодо блестели, играли белками под стеклами очков, когда он косился на меня, разглядывая картины. У него были мягкие интеллигентные манеры, не то что у Мишки с Китом. Те все-таки были грубоваты, даже и Кит, нахватавшийся лоску в редакциях Улан-Удэ. А в Лиене чувствовалось что-то необыкновенное, в нем была какая-то стародавняя выправка. Может, он принадлежал к аристократам Кореи? Потом-то я поняла, что эта выправка, особая стать присуща многим и многим корейцам. В этих людях откуда-то сразу берется чувство собственного достоинства. Наверное, потому, что ай-кью у них один из самых высоких в мире. И я полюбила их.
За чаем Лиен рассказал мне о своем отце… Я спросила, почему доктор не уехал доучиваться в Японию. Он взглянул на меня и улыбнулся печально. В те годы он мечтал о живописи. Но уже понимал, что хорошего живописца из него не получится. И все-таки чувствовал призвание к медицине. В Японию он отправился не только учиться, но свершить правое дело: вернуть на родину свиток Ан Гёна. И он рассказал мне об этой картине, заставив в одночасье полюбить и ее, и живописца Ан Гёна, и немного его, профессора Лиена.
От города Нагоя, где был университет, до города Тэнри, где тоже был университет, всего-то сто с лишним километров. За два дня можно дойти. А на велосипеде и вовсе за день доехать. Но там ходили поезда и автобусы. В библиотеке университета и находится украденная картина. Конечно, разумнее было и поступить в этот университет. Тогда это был и не университет вовсе, а школа иностранных языков. Но школа эта была открыта приверженцами новой религии тэнрикё, основанной крестьянкой в середине девятнадцатого века. И хотя было заявлено, что школа – часть системы светского образования, духом этой новой религии были пропитаны стены не только школы иностранных языков. Молодому Лиену это было противно. Он и родных, как говорится, богов не почитал. И все же чувствовал склонность к медицине. Тем не менее он попытался сначала поступить туда и потерпел неудачу. Способность его к языкам была посредственна, хотя он и смог выучить японский, а позже и русский. Главное, как думает Лиен, ему казалась просто смешной эта новая религия какой-то японской крестьянки. Что ж, доступ в школу в городе Тэнри можно было получить и просто заведя с кем-либо из тамошних учеников знакомство. Да, кстати, в те времена у Лиена было другое имя. Японское – Арата. Ну, это значит в переводе – Неопытный. Дело в том, что японцы перед Второй мировой войной начали проводить политику смены имен, указ был издан в честь 2600-летия основания японского государства. Перед теми, кто отказывался сменить имя, закрывались все двери. Увы, довольно быстро почти восемьдесят процентов корейцев сменили имена и фамилии.
Ради достижения своей фантастической цели Лиен готов был стать собакой. Но все, чего смог добиться корейский студент императорского университета, это увидеть во время краткой экскурсии знаменитое полотно Ан Гёна. Эту картину он разглядывал сквозь слезы.
И даже когда профессор Лиен рассказывал мне об этом, на его глазах появились слезы. Это меня потрясло. Я не встречала среди русских, ну или бурят, тем более эвенков таких чувствительных любителей прекрасного, живописи. Вообще в то время я только увлеклась китайской живописью, и она меня покорила. Но о корейской я и слыхом не слыхивала, как говорится. Лиен выслушал мое замечание с тонкой улыбкой и спросил:
– Ну уж о керамике-то вы слышали?
– Нет, – призналась я. – Хотя моя подружка Полина училась на керамиста.
– Что ж, – сказал Лиен, – я могу познакомить и вас и вашу подружку с корейской живописью и керамикой.
– Да Полина живет не здесь, – ответила я.
– Но вы-то здесь, – ответил он и посмотрел на меня прямо.
Я смутилась, кивнула…
Лиен расспрашивал меня о жизни, об Ольхоне, о родителях, об учебе в училище. Поинтересовался, есть ли у меня иркутская прописка. Я отвечала, что есть временная, меня прописала тетя в квартире ее родителей. Квартира однокомнатная, а так бы я жила с ее стариками.
– Вам нравится Иркутск? – спросил Лиен.
– Ну… да…
