Он рассказывал о встречах с китами в море и в океане. Там обитали серые и гренландские киты. Гренландский весит сто тонн и живет до двухсот лет, утверждал старик. Серый поменьше и живет, и весит. Зимует и плодится у Америки, а жир нагуливать приплывает к русским берегам. Старик не раз видел, как этот кит оставался на отмели во время отлива, лежал, как будто нежась на нежарком солнышке, обсыхал, и ничего с ним не происходило, с отливом он всплескивал хвостом, взбивая волну грязи, песка, водорослей и ракушек, и уходил восвояси. Вообще-то кормится он на большой глубине, роет мордой грунт, засасывает сквозь ус всяких червей, моллюсков, губок. Он правша, как и люди. Всегда накреняется на правый бок. Потому у него справа вся морда в шрамах, а ус истерт и потрепан.
– Что ж, ему солнце надо, ага? – спросил Мишка.
– Нет, – ответил старик. – На отмели их загоняют касатки, акулы. А то и просто вши.
– Вши? – удивился Мишка.
– Да, – сказал старик. – Вши да рачки, они вырывают в коже норки. И тогда кит заходит в лагуны с пресной водой, а та их убивает. Или просто трется на отмели шкурой, счищая всю дрянь в прибойной волне.
– О-ё! – воскликнул Мишка и почесался. – Не хотел бы я быть китом.
Я быстро на него взглянула, отвела глаза…
– А об Ираиндя-земле вы, амака, там не слыхали?
– Нет, – сказал старик. – А где такая?
– Где-то там, на восходе солнца. Мне бабушка про нее пела. Ее вон Лида нарисовала. Покажи.
Я принесла холст. Старик надел очки в большой толстой черепаховой оправе и воззрился на мои «Семь лучей».
– Как будто там бегут семь огненных собак, – сказал наконец старик, – несут свет царю страны тьмы Камак нара. Есть у нас такая сказка.
– Как ваша спина? – спросила я. – Давайте натру мазью.
– Не надо, я сам, – сказал старик. – Зачем о старика мараться.
На следующий день ко мне в клуб пришла тетя Мэнрэк и сказала, что старики уже все знают и ждут нас. Про Мишку ничего им рассказывать не надо. А то ведь, если Мишку схватят, – а рано или поздно это произойдет, – всем придется отвечать за укрывательство. Поэтому надо вообще Мишку подговорить, чтобы он не сознавался ни в чем. Мол, никто ничего и не знал, всех он обманывал. Мы же не обязаны знать про его делишки. Говорил, например, что бросил работу, поругался с начальством.
– Постой, тетя! – воскликнула я. – Вспомнила! Кит, то есть Сережа, говорил, что его вообще хотели в ЛТП упечь за пьянство в заповеднике.
– Кого?
– Да Мишку же!
Тетя всплеснула руками.
– Что же ты молчала?!
– Да вот, только и пришло в голову. Точно, говорил, хотели отправить в лечебно-трудовой профилакторий на принудительное излечение от пьянства. Хотя он и сам уже излечился.
Тетя взглянула на меня своими раскосыми быстрыми черными глазами.
– И ни-ни?
Я крутанула головой.
– Ни-ни, тетя.
– Ну и ну, – сказала она, качая головой. – Есть в нем, конечно, что-то такое.
– Тетя, а какие песни он поет! Они в тайгу с Сергеем за бубном ходили.
Тетя глядела на меня.
– И что, он бьет?
– Да.
– Шаманы-то все перемерли, а которые и могут камлать, помалкивают, таятся еще… Может, в нашем это проснулось? Если прабабка была Шемагирка.
– Да, тетя! – ответила я и сболтнула, что он мне точно помогает – картины писать, без него ничего не получается.
Тетя удивилась еще сильнее, стала расспрашивать. И заключила:
– Э-э, Лида, тебе с ним надо и вправду жизнь сплетать, как две пряди в косу. Но как же его выручить? Где взять паспорт? Так бы вы куда-нибудь уехали подальше, да? Да и жили бы себе. Надо думать. У меня есть старые знакомства. Да, может, и у Виталия моего… Ладно, как говорится, утро вечера мудрее. Еще придумаем.
И мы на том распрощались с любимой тетей Серебро.
«Чайку» я дописала. Она получилась живой, трепещущей, в кляксах цветной такой вот крови, что ли, кричащая, страдающая… Мишка посмотрел и ничего не сказал. Я оглянулась, поймала его взгляд. Мишка хмурился.
– Что ничего не скажешь? – спросила я с вызовом. – Живая она?
Мишка неохотно кивнул.
– Ага. Кричит, бьется. Только… непонятно, – сказал Мишка.
– Что тебе не понятно?! – возмутилась я.
– Все, – сказал Мишка. – Чего она так перемазалась? Что это? Масло? Керосин?
– Это, Мишка, автопортрет.
– Чей портрет? – не понял он.
– Мой!
– Тво-о-й? О-ё, – удивился Мишка, но тут же кивнул: – Ая. Тогда нарисуй солнце.
– Зачем?
– Нарисуй таким, как эта штука, – посоветовал он, указывая на палитру.
Я глядела на него, как на полного идиота. Так-то величать его мне и хотелось… Но вдруг что-то и до меня начало доходить. Хм, а ведь… ведь в этом что-то есть…
– Можно попробовать, – сдержанно сказала я.
Мишка удовлетворенно кивал. Я ему поведала про наш разговор с тетей Мэнрэк. И приврала немного, чтобы покрепче привязать: мол, Виталик уже обещал выправить Мишке паспорт, у него есть связи. Как и у тети, переколовшей здесь весь Иркутск. За что ее любили – рука легкая.
