Песчаная Баба спрашивает: ты же омолги, парень, зачем так поешь? Я отвечаю ей: ага, омолги, энекэ. Но я не за себя пою. А за кого? За одну хунатвэ, девушку. А зачем про нее поешь? Ты же старика везешь, омолги? Не знаю, отвечаю. Ты просила спеть, эта песня мне на ум пришла. Сама-то девушка не споет. Спой другую, она говорит. Я запел:
Баба Песчаная головой качает: хорошая песня, говорит, но зачем ты ее поешь? Она же песня анадяканмэ, сироты? Я ей отвечаю, что родители мои и утонули, когда поплыли на моторке на свадьбу к дядьке Иннокентию на тот берег. Песчаная Баба головой качает. Спой еще, говорит. Запел я снова:
Так это ты был у меня в гостях? – она у меня спрашивает. Похвалила мою песню и научила, как понять первую. Сказала, что девушка та – оми, душа человека. И она не хочет замуж за старика, что владеет кораблем мертвых. Не здесь ее место. Набрала в доме особенного белого песка и дала мне, велела нести на корабль, отдать там, тогда и вернут старика. А то и сами отвезут к устью. И я повернул лодчонку обратно, стал грести и скоро увидел корабль, весь в сосульках. А как подняться по трапу? Песочек Песчаной Бабы у меня, кричу. Они мне тогда пустую бутылку на веревке спустили, пересыпал я туда песок, а он так и сверкает, переливается. Серебро, наверно, было, ага. Тогда они мне обратно старика вернули. И мы поплыли дальше. Один матрос с такими яркими глазами, что синели, пыхали сквозь ледяные ресницы, звал меня на корабль, обещая довезти. Но я побоялся идти с ними. Мертвые они, а я еще жив. И мы пошли на своей лодчонке дальше по спокойному морю. А на корабле запели:
