Девушка смеется, глаза как синие звезды. Что же, спрашивает, ваших девушек по-русски зовут? Нет, зачем, бабушка говорила, это пел один мужик, потерявший женку, он высмотрел себе эту русскую Аксинью. И запел. А что такое кумалан? А, это коврик такой из лосиной шкуры, с рисунками всякими, на нем сидят в чуме. Ладно, сказала она, погодите немного, если не придут еще пассажиры, я вас усажу. И так и вышло, о-ё! Сели мы со стариком и поехали. Тадах-тадах! – стучали колеса. В окнах степи проплывали. Бурятия, ага. Сопки. Табуны лошадиные пасутся. В небе орлы кружат. А то тайга пошла. Мне так и хотелось спрыгнуть и уйти. Столько тайги! И там зверь ходит, птица летает. В реках рыба. Но поезд стучал и стучал, вперед к соленому морю рвался. А то останавливался, дышал тяжко, ждал на станциях. И к нам пришел один пассажир ночью, когда все спали, ага, храпели и ветры пускали. Это, говорит, мое место. Ладно, отвечаю, я уйду. И встал. Сел подле дедушки. Так мы и ехали до следующей станции. А там снова пассажир, говорит дедушке, чтобы вставал, это его место. И повел я дедушку в тамбур. Так мы и ехали, ага. Я спать боялся. А ну как опять просплю дедушку. Одё, нэлэму. И тут в тамбур входит мужчина в майке и трико покурить. Грузный, с зачесанными назад седыми длинными волосами. На плечах, руках татуировки. Курит, смотрит то на меня, то на дедушку. И вдруг говорит грубым своим голосом: куда когти рвете, кореша? Ну я отвечаю, что к морю, мол, ага. А чё тут кантуетесь? Ну мест нету, ага. Он докурил, бросил окурок на пол, махнул рукой: айда со мной. Мы пошли. Завернули в его отсек. Он указал на свободную полку, а сам сел напротив, потеснив спящего. Достал бутылку, хлеб, кусок колбасы. Мне велел пойти ополоснуть стаканы. А я боюсь дедушку оставлять. Нет, говорю, зачем? Он ухмыльнулся. Молоток, пацан, нечего в шестерках бегать, даже за огненную воду. И просто выплеснул из стаканов, наверное, остатки чая или сока под ноги и налил мне, дедушке и себе водки. Я сказал, что не пью, совсем. Он удивился: не употребляешь, чурка? Я, говорю, эвенк, а не чурка. Он ухмыляется. Да вижу, знаю, в тайге ваши в партиях каюрами ходили. Пей, говорит, тунгус, если наливают. Не-а, отвечаю, зачем? Ты в завязе? Я киваю. А батька? Или кто он тебе, дедуля? Эй, жмурик! – он зовет дедушку. Я за него отвечаю, что и он пить не станет. Тот удивляется: во, секта трезвенников, что ли? И сам выпивает. Закусывает, молчит тяжко. Потом второй стакан осушает. И вдруг говорит: а старый-то у тебя не тунгус, сбрехал ты, паря. Я молчу. А этот: отвечай, кто он по жизни был? Тогда я сказал, что кореец. Тот: я и вижу, не туда ты везешь жмурика. Ладно, пойдем покурим. Я, говорю, не пойду. И не куришь? Курю, отвечаю, но сейчас не буду. Он: тогда убирайся ко всем чертям отсюда со своим жмуриком, мне с вами такими в падлу ехать, свали быстро! Я встал, помог подняться дедушке, и мы пошли в тамбур обратно. А скоро и тот вышел, сунул сигарету в рот, щелкнул зажигалкой железной. Смотрит нагло, ухмыляется. И говорит: на следующей станции я вас сдам. И вдруг распахивает дверь в ночь: прыгай! Холодный ветер ворвался в тамбур. Ты чего, кричу, закрой дверь! А он: прыгай! Смеется: боишься, тля?! Летать еще не обучился, гнида? Не знаешь песню такую? Какую?! – кричу. А он уже держит меня за шиворот, аж куртка моя трещит. Песню полета! А? Я зажмурился… И запел:
Так играла со мной бабушка, взмахивала руками – и я за нею. Мужик расхохотался. Ветер разбил его зачесанные волосы, и они трепались седоватыми крыльями. Ноздри вздувались. Он мне закричал: сучонок ощипанный ты еще! Какой рябчик? Тебе надо петь песню другую. И он хрипло громко заревел:
