Либгерик полностью

Геологи Петровы поселились в степной Бурятии, в большом поселке, где жило много старообрядцев, семейских, как они сами себя называли, Люба нашла работу в библиотеке, а Виктор устроился кочегаром на спортивную базу, но при этом поступил учиться заочно на юридический факультет. И в итоге он стал судьей. Поразительно, но так и было. И странно это только на первый взгляд. На самом деле он решил встроиться в систему, чтобы изнутри защищать условных своих – нестяжателей, анархистов, созерцателей и всякого рода искателей, беглецов от государства. И он работал народным судьей. Вольную раскольничью бороду ему пришлось подрезать. Таковы были требования вышестоящих. Ради дела Петров пошел на это. Его полюбили местные, в том числе и за бороду, хотя появились, разумеется, и враги. Им-то прежде всего борода и не нравилась. Ну а на самом деле то, как он разбирал дела и выносил решения. А он назначал пустячные наказания за пустячные правонарушения, тогда как всем хотелось кар. Но какие кары применять к ладному Казанцеву, баянисту, танцору, чья вина лишь в том, что у него веселый нрав, который делается еще веселее от чар выпитых? И Петров обходился предупреждениями, а то и вовсе прекращал дело за «малозначительностью». Ну в крайнем случае назначал малый штраф. Петров вообще взирал на музыкантов с благоговением. Они представлялись ему людьми не от мира сего. Вот приводят очередного нарушителя, учинившего драку на танцах. Из-за чего? Из-за тромбона. Как это? Спор там зашел о музыке, кто-то превозносил барабаны и гитары, а девушка Тромбона сказала, что любит тромбон. Тут посыпались злые насмешки. А он-то, игрок на тромбоне, здесь оказался. Ну и слово за слово – вспыхнула потасовка. У Тромбона косая сажень в плечах, навешал обидчикам… Только все показали, что драку начал именно он. Петров внимает всем этим подробностям, но уже знает, что игра на тромбоне – смягчающее обстоятельство.

Коллеги считали Петрова юристом-романтиком. Но не один он был таким. Многим в пору перемен казалось, что суд будет выше правоохранительных органов. Петров с уважением отзывался о Зорькине, Федорове, Пашине. Романтизм Петрова питался не иллюзиями, а законами: написан закон – исполняй. Вот и все. Но в России именно это и есть романтизм, витание в эмпиреях, короче – маниловщина. Когда месяцами не выдавали зарплату, судья Петров попытался настоять на букве закона, он буквально захотел отыскать учительскую зарплату, с таким иском обратилась одна пожилая учительница. И Петров постановил: арестовать автомобиль районного финотдела. Раз нет у вас денег для учительницы, то и сами не тратьте деньги на бензин и вообще продайте автомобиль и выплатите положенное учительнице. Не вышло. Попробовал затем снять деньги для зарплаты учительнице с федеральных счетов в казначействе, и тут ему быстро объяснили, что не за тот гуж народный судья взялся.

В письмах он сообщал о своем житье-бытье, о зимних вечерах, когда он сидел с гитарой, наигрывая фламенко, Люба читала, в поселке завывал степной дикий ветер, печь тихо гудела, по комнате похаживал кот, – все, как у Фета, писал Петров. И рассуждал о том, что если есть судьба, то есть и вечность как полнота времен, и, следовательно, мы существуем на двух уровнях: во времени как корпускулы и в вечности как волна… Уже в мае у них жара стояла за тридцать градусов днем, а ночью температура опускалась до нуля, и они то заворачивали малину в разные тряпки, то снова разматывали стебли, нянчились с рассадой. Все подоконники, как сады Семирамиды, шутил Петров, парят там рассады капусты, помидоров, перцев. Ему нравилось наблюдать за жизнью разных растений. И, поливая в сорокаградусную летнюю жару грядки из шланга, он неизменно орошал и всякие бесполезные, сорные травы, росшие за баней и в других укромных углах, чтобы и они жили и радовали глаза своим зеленым цветом, когда степь становилась пыльной и бурой. Как-то он обратил внимание на борьбу жены с пыреем на четырех сотках. Корни пырея длинные, крепкие, даже доски пробивают. Видя такую жизненную силу, Петров заказал себе салат из корней пырея. А он лежал как раз, поверженный старым радикулитом, заработанным в геологических партиях. И Люба порезала ему корней этих, подсолила, заправила щедро подсолнечным маслом, и Петров добросовестно сжевал этот салат… Да хребет его не стал таким же здоровым, как корень пырея. Петров не хотел стареть. Но и сомневался, что долгая жизнь, это соревнование со временем и пространством, такая уж безусловная ценность. «Вот ведь живут без всяких фабрик-заводов, парламентов и знамен мухи, жуки, червяки, – писал Петров. – И когда весной червяк выползет из своей берлоги, а я из своей, разве не будем мы с ним равны? Наверно, равны – в сущности, но остаемся разными в существовании. Потому и сторонимся друг друга…»