Шустов уже и не вспоминал всех подробностей прежней жизни, так сказать героического периода странствий, когда он тоже грезил новым каким-то заповедником, а потом пытался писать; редко он думал и о Петровых. Дела, дела – они кружили его в своем водовороте. Торговля. Петрову он писал, что не оставляет занятий сочинительством, а только пытается встать на ноги, хорошо, мол, было графу Толстому, пиши «Войну и мир», а хлеб тебе добудут крестьяне. Петров соглашался. А торговля всего Шустова забирала. Какое там сочинительство!.. И все-таки он надеялся, что, упрочив свое положение, заработает кучу денег, положит все в банк и тогда уже в избушке где-нибудь в карельских лесах, на балтийском ли побережье, отключившись даже от света, при керосиновой лампе начнет описывать все: Петровых, заповедник нового типа, гору Бедного Света, судьбу эвенка Мишки Мальчакитова. Но оказалось, так не бывает. Не то что взяться за литературные труды, он даже не помог просто по-житейски, по-человечески Петрову, когда тот остался один. У Шустова не нашлось для этого времени. Время – деньги. И он пожалел их.
Началось все с какой-то несусветной глупости: в почтовом ящике оказалось «письмо счастья» с обещанием благ для тех, кто разошлет это письмо десяти адресатам, и с предсказанием бед для тех, кто письмо уничтожит. Это было еще в октябре, и Петровы обитали на летней кухне. Как раз Виктор и топил там печку. Он в сердцах воскликнул на чтение Любой вслух этого письма: «Ишь! Еще и грозят. Кто сожжет или иным способом… Так вот иного способа и не будет, товарищи. Дай-ка сюда». Люба помедлила, теребя письмо, и, взглядывая то на него, то на Петрова, наконец протянула его… Петров скомкал его и бросил в огонь, еще и подтолкнул кочергой в самую глубь пламени. Авторы письма предрекали смерть в четыре дня. Четыре дня миновали. Петров посмеялся. А потом и забыл…
Но через еще четыре дня у Любы поднялась температура. Волнами накатывал жар и отступал. Решили, что грипп, начали лечиться, как обычно, малиновым вареньем, парацетамолом. Но температура не отступала, все накатывала волнами… Две недели так и продолжалось. Жар на подъеме был нестерпимым. И как-то, измученная этим полыханьем плоти, Люба в полубреду спросила, прошептала запекшимися губами: «Когда ж кончится этот пожар?..» И как будто услышала ответ: когда выгорит все. Она сказала наутро об этом Петрову. Тот вызвал врача. Врач диагностировал пневмонию и направил Любу в больницу. Но Люба решила не ложиться, а лишь исправно ходить на процедуры. Капельницы-таблетки-микстуры… Лицо у Любы запухло, стала она похожа на истую азиатку. Тогда врач диагностировал гайморит и дал направление в город. Но городской доктор гайморита не обнаружил и отправил Любу обратно. В поселковой больнице ей ставили диагноз такой: красная волчанка. Вынудили проходить дорогостоящую новомодную тогда компьютерную томографию. А вывод был, как и у терапевта, ощупывающего, так сказать, голыми руками: возрастные изменения в селезенке, в печени, но температура не от этого. А от чего? И Люба лежала дома, а волны температуры ее накрывали огнем, пока уже не перестали уходить, так и плясали над ней… И тогда Любу увезли в реанимацию, привязали к койке, потому что она все рвалась куда-то, стенала, а надо было установить капельницы… И она скончалась.
Нянечка сказала сердито Петрову, что в последние минуты бормотала все про какой-то сад. Петров лишь молча слушал… Он знал, что это. Это была Цветаева. Любимое Любино стихотворение: «За этот ад, / За этот бред, / Пошли мне сад / На старость лет…» Петров помнил наизусть это стихотворение: «На старость лет, / На старость бед: / Рабочих – лет, / Горбатых – лет…» Люба была родом с Украины, и в геологических экспедициях, во все время жизни в Сибири, на берегах студеного Байкала, а потом в степной Бурятии она вспоминала родительский дом с большим садом, подбивала Петрова уехать в те края… «На старость лет / Собачьих – клад: / Горячих лет – / Прохладный сад… // Для беглеца / Мне сад пошли: / Без ни-лица, / Без ни-души! // Сад: ни шажка! / Сад: ни глазка! / Сад: ни смешка! / Сад: ни свистка! // Без ни-ушка / Мне сад пошли: / Без ни-душка! / Без ни-души! // Скажи: довольно муки – на / Сад – одинокий, как сама. / (Но около и Сам не стань!) / – Сад, одинокий, как ты Сам».
Но разве мог Петров оставить свою должность. И вообще, он-то был сибиряк, никогда не знал, что такое
