В нем была сильна какая-то сторонняя созерцательность. Он умел отрешаться ото всего и взирать на все с бесстрастностью Будды. Вспоминал несостоявшийся журнал «Белый Кит» и почитывал местный журнал «Байкал», смеясь над всякими поделками: «С новою силой / Девушке милой / Песню слагает бурят». Следил за делами в заповеднике. Оттуда все разъезжались. Главный лесничий жаловался на то, что документооборот – ох, ну и словечко! – вырос уже в десять раз. Но все-таки заповедник стоял, охрану там несли уже другие лесники.
По старой памяти – в заповеднике он работал и электриком, и пекарем, – Петров любил печь хлеб сам. Покупал много муки. Но тут донимали мыши. Хотя муку он ставил в сколоченный собственноручно ларь, если щели и были, то не больше спички. Но мыши как-то умудрялись добираться до муки. Петров ломал голову над этой загадкой. Однажды ему попался рассказ какого-то средневекового корейского писателя «Заклинание мышей», и он его читал вслух Любе, то и дело чтение прерывалось хохотом. Автор укорял мышей в том, что у всех домашних животных есть свои обязанности – у лошади, у петуха, у вола. И он спрашивал в сердцах: а какие обязанности у них? Почему же они считают себя домашними животными? И все обычно приносят жертвы Будде, все жертвуют живых тварей духам. А почему же мыши самочинно все пробуют на вкус первыми? Нет у них духов, нет Будды… И дальше он грозил им кошкой: мол, вот заведет страшную кошку, она их пожрет, но пока он не делает этого, так как отличается милосердием. Так что пусть мыши все это учтут и убираются подобру-поздорову! А у Петровых кот был, Дядя Четвертый, у них все коты носили кличку Дядя, Шустов помнил Дядю Первого, мрачного котяру с драной башкой; но Дядя Четвертый лишь ждал, когда Виктор вытащит из мышеловки очередную жертву и бросит ему на трапезу.
А потом Петров нашел и вообще бесподобный рассказ корейца Лим Че «Мышь под судом». Одна не просто мышь, а Мышь-наставница привела свое племя в Королевскую кладовую. А там прямо на полу – горы белояшмового риса. И десять лет мыши там жили. А потом вдруг проснулся Дух-хранитель кладовой, все увидел, приказал своим слугам схватить Мышь-наставницу и начал ее судить. Петров замечал, что это просто великолепная иллюстрация многих дел, происходящих в нашем отечестве: судить надо дух, а судят мышей. Мышь принялась оправдываться бедностью, голодом, потом начала оговаривать других: мол, это всякие деревья, птицы, рыбы, звери ей помогали пробраться в Королевскую кладовую. И кого там только не было! Кошка, пес, крот, шиншилла, лиса, еж, заяц, слон, тигр, единорог, дракон, кукушка, попугай, светлячок… Речи этих всех персонажей замечательны, особенно Петрову пришлась по душе речь светлячка, это была настоящая поэзия: он-де зарождается в гниющем сене, а с осенним ветром распускает крылья и летит, солнце заходит, и он зажигает свой огонек, прилетает на стол ученого, чтобы светить вместо свечи, а то и опускается на халат поэта, чтобы озарить его седую бороду. И аргумент его прост: при солнце он угасает, а в ночи никогда не лжет. Странно, но убедительно. Петрову и самому приходилось сталкиваться с подобными аргументами на судебных заседаниях…
И сейчас Шустову вспомнились другие рассуждения Петрова – по ассоциации. Он говорил о смерти. Мол, царствие небесное оно же и есть Царство Божие? Тогда как понимать библейское «Царство Божие внутри нас»? Пожелание Царства Божия не означает ли, что умирающий обрушивается внутрь себя, к какой-то точке сознания, в конце концов? Или это переход умершего в наше сознание – внутрь нас? В виде какой-то структуры в клетках нашего мозга. Сам же умерший обрушивается внутрь своего сознания в гаснущем луче – через гаснущий мозг – к той негасимой точке, которая когда-то воспламенила его жизнь. И Шустов подумал, что светлячок геолога Петрова живет в его мозге, порой вдруг вспыхивает ярче, вот как тот, из корейского рассказа… А мышь все вертелась перед Духом…
«Как вот и я верчусь перед светляком петровской души», – вдруг мелькнула мысль у Шустова.
Ему стало сразу жарко, хотя от ручья, от его свободно текущих прозрачных вод веяло прохладой, даже изрядной прохладой.
Сверху свисали какие-то растения. А на стене ярчели картины. Старая туристка в красной куртке и синей джинсовой шляпке фотографировала картину с фламинго, жирафом. Это были картины в духе Пиросмани. Шустов приостановился, разглядывая их. Мимо пробежали дети, смеясь, что-то выкрикивая друг другу. Не корейцы, а, наверное, китайцы. Корейские дети в это время все сидят в школах. Они слишком приблизились к воде, и родители их строго окликнули.
Вот и Шустову кажется, что его здесь окликнули. Как только они прилетели сюда. Или даже раньше. Да, когда пролетали мимо Байкала. Наверное, оттуда и долетел зов…
