Чиркнул спичкой, глядит – а в глубине ящика холщовый мешочек припрятан. Сразу понял, что за мешочек, и быстренько его в карман. Ага, говорит, тут побольше света понадобится. Швыряет стопку бумаги на пол, поджигает, и давай шарить, искать чего поценнее. Представляешь? Он этому ист-эндскому пастору сказал, что это, мол, дьявол его искушал. То у него провидение господне, то проделки дьявола. То так, то этак…
Все они, мерзавцы изворотливые, такие песни поют. Он так увлекся с этими ящиками, что услышал уже только окрик – святые небеса! Поднимает глаза и видит, в открытой двери (Клути-то в замке ключ оставил) – капитан Гарри, нависает над ним в ярости, в свете полыхающих бумаг. У него аж глаза на лоб полезли. «Воровать?! – гремит капитан. – Моряк! Офицер! Не допущу! Такого негодяя следовало бы оставить на тонущем судне!»
Стаффорд на смертном одре говорил священнику, что, услышав эти слова, он снова спятил. Вырвал руку с револьвером из ящика и выстрелил не целясь. Капитан Гарри рухнул на пол, поверх горящих бумаг, пламя под ним стихло. Вокруг темнота. Ни звука. Он прислушался, бросил револьвер и выкарабкался на палубу, как угорелый.
Старик грохнул по столу внушительным кулаком.
«Больше всего меня бесит, что эти лодочники заливают про самоубийство капитана. Чушь! Капитан Гарри готов был встретить Создателя в любой момент, что на том свете, что на этом. Он не из тех, кто пасует перед жизнью. Не такой он был человек! Достойнейший человек до мозга костей. Он первым дал мне работу в порту через три дня после моей женитьбы».
Поскольку ничего, кроме доброго имени капитана Гарри, которого следовало избавить от обвинений в самоубийстве, его не заботило, я не стал рассыпаться перед ним в благодарностях за поведанную мне историю. В любом случае тут и благодарить-то особо не за что.
Подумать только, какие ужасы происходят у нас в старом добром Ла-Манше, под носом, так сказать, у роскошных лайнеров, следующих из Швейцарии в Монте-Карло. Такая история была бы более уместна где-нибудь в южных морях. Но пытаться состряпать из нее что-то более удобоваримое для читателей наших журналов – дело слишком хлопотное. Поэтому передаю ее в сыром, так сказать, виде, какой услышал сам, – лишенной разве что мощного впечатления, производимого самим рассказчиком – самым вальяжным старым грубияном из всех, кто когда-либо выбирал для себя лишенную всякой романтики стезю лондонского портового грузчика.
Мы бродили вдоль берега – так проводят время скучающие в порту моряки. Когда мы проходили через широкую площадь перед зданием Управления огромного Восточного порта, со стороны торговых домов, выходящих на набережную, появился человек. Он выделялся среди белых холщовых роб: на нем был мундир и брюки светло-серой фланели. Он шел по направлению к пирсу.
У меня было время разглядеть его поподробнее. Полный, но не корпулентный. Лицо круглое и гладкое, кожа очень светлая. Когда он подошел ближе, я рассмотрел усики, едва видневшиеся из-за их седины. Для грузного человека у него был довольно выдающийся подбородок. Проходя мимо нас, он кивнул моему приятелю и улыбнулся.
За плечами Холлиса – так звали моего приятеля – было множество приключений и странных знакомств в этой части (более или менее) великолепного Востока. «Вот идет хороший человек, – сказал он, – и я не говорю о его уме или профессионализме. Он просто по-настоящему хороший человек».
Я тут же обернулся посмотреть на это чудо. У «по-настоящему хорошего человека» была очень широкая спина. Я увидел, как он подал знак сампану [39] подплыть поближе, запрыгнул в него и направился к пароходам, стоящим на якоре недалеко от берега.
– Он ведь моряк? – спросил я.
– Да. Капитан парохода «Сисси-Глазго», вон того темно-зеленого, что побольше. Он всю жизнь ходит на «Сисси-Глазго», судно меняется – название остается. Первое было вполовину меньше нынешнего. Мы шутили, что бедняге Дэвидсону оно на размерчик мало. Он и тогда уже был масштабный. Мол, «Сисси» так плотно на нем сидит, что того и гляди он натрет себе плечи и локти. На наши подтрунивания Дэвидсон отвечал спокойной улыбкой. И не мудрено: на этой посудине он делал приличные деньги. Она принадлежала пузатому китайцу, похожему на мандарина из детской книжки, – в очочках, с обвисшими усами и достоинством настоящего жителя Поднебесной.
Лучшее в работодателях-китайцах – это их врожденное благородство. Однажды убедившись в вашей честности, они готовы облечь вас безграничным доверием. Вы уже просто не можете их подвести. А человека они распознают сразу. Китаец Дэвидсона, основываясь на известной только ему теории, первым понял, чего стоит его капитан. Однажды в своей конторе в присутствии нескольких белых он заявил: «Капитан Дэвидсон – хороший человек». И все. С тех пор кто кому служит – Дэвидсон китайцу, или китаец Дэвидсону, – было уже не различить. А незадолго до смерти китаец заказал в Глазго новую «Сисси». Для Дэвидсона.
Мы зашли в тень Управления и облокотились на парапет причала.
