Она не шелохнулась. Некоторое время он задумчиво смотрел на нее, нагнетая печальные мысли, вызванные появлением этой опустившейся женщины. Его взгляд застыл и потускнел. Торжественность момента тронула его до самых глубин, он всем существом переживал величие происходящего. И крепче, чем когда-либо, стены его дома, казалось, хранили всю святость идеалов, которым он собирался принести великую жертву. Он был первосвященником в этом храме, суровым стражем догм и ритуалов, вершителем чистого обряда, скрывающего черные сомнения жизни. И он не был одинок. Другие мужи, лучшие из них, охраняли и защищали свои очаги – алтари этой пользительной секты. Он стал смутно осознавать, что является частью необъятной добродетельной силы, что вознаграждает всякое благоразумие. Он ощутил себя носителем мудрости непререкаемой тишины, осененным нерушимой верой, что пребудет во веки веков, и ни проклятия отступников, ни тайные слабости последователей не смогут ее поколебать! Он заключил союз со вселенной неисчислимых преимуществ. Он олицетворял нравственную силу прекрасного умалчивания, способного победить все прискорбные дикости жизни: и страх, и несчастье, и грех, и даже саму смерть. Ему казалось, что еще немного, и он триумфально сметет все призрачные тайны мироздания. Все стало предельно просто.
«Я надеюсь, сейчас ты осознаешь, какое безрассудство… какое безумие ты совершила, – начал он сдержанно и внушительно. – Ты должна соблюдать правила, присущие твоему положению, или же потеряешь все, что оно может тебе дать. Все, что ты имеешь! Все!»
Он повел рукой, и три точные копии его лица, в его одежде, с его сдержанной строгостью и торжественной печалью повторили этот широкий жест, размах которого, обозначив безграничность всепрощения, охватил стены, портьеры, весь дом, все скопление домов снаружи, все эти шаткие и недоступные могилы живых, с пронумерованными, как в тюрьме, дверьми, такими же непроницаемыми, как гранит надгробий.
«Да! Сдержанность, долг, верность – незыблемая верность приличиям. Это – и только это – воздается, только так мы обретаем мир. Все остальное следует подчинить себе – или уничтожить. Все прочее влечет несчастье. Это болезнь. Катастрофа! Нам не нужно ничего об этом знать – это совершенно ни к чему. Это наш долг перед собой – перед другими. Мы в этом мире не одни – и если у тебя нет уважения к достойной жизни, то у кого-то оно еще осталось. Жизнь – дело серьезное. И если ты не соответствуешь самым высоким требованиям, ты никто – это сродни смерти. Это тебе в голову не приходило? Оглянись вокруг, и ты увидишь, как я прав. Неужели ты ничего не замечала, ничего не понимала? Так и жила? С самого детства у тебя перед глазами был пример – каждый день ты могла наблюдать всю красоту, всю благодетельность морали, принципов…»
Напыщенный голос поднимался и падал, будто он исполнял странное песнопение. Глаза были неподвижны, взгляд величественен и угрюм; суровые черты застыли в маске мрачного вдохновения, которое владело им тайно, бурлило в нем, вознося к зыбким вершинам безоговорочной веры в собственную правоту. Он то и дело осенял ее голову своей десницей, обращаясь к этой грешнице с возвышения, и, подобно карающей добродетели, с глубокой и чистой радостью наблюдал со своей крутой вершины, как каждое веское слово бьет и ранит, будто брошенный камень.
«Строгие принципы – это приверженность правилам», – заключил он после паузы.
«А что такое правила?» – спросила она, чеканя каждое слово, не отнимая рук от лица.
«У тебя помутился рассудок! – вскричал он в праведном гневе. – Вот это вопрос! Какая мерзость! Посмотри на себя – и ты увидишь ответ, если, конечно, захочешь его увидеть. Правила – это все, что не оскорбляет общепринятых убеждений. Все, что продиктовано совестью. А общепринятые – потому что они самые лучшие, самые благородные, единственно возможные правила. Они переживут…»
Он не без удовольствия заметил про себя, что речь его отличается философской глубиной, но времени посмаковать этот факт не было: замолчать он не мог, ибо вдохновение, зов благородной истины влекли его вперед.
«Ты должна уважать нравственные устои общества, благодаря которому стала такой, какая ты есть. Быть верной ему. Вот что такое долг. Вот что такое честь. Вот что такое честность».
Он почувствовал сильное жжение внутри, как будто глотнул чего-то горячего. Он шагнул к ней. Она выпрямилась и посмотрела на него; ее взгляд, полный взволнованного ожидания, лишь подогревал в нем ощущение чрезвычайной важности момента. Потеряв контроль над собой, он заговорил необычайно громко.
«Ты спрашиваешь, что такое правила? Подумай только. Кем бы ты стала, если б ушла с этим жутким бродягой?.. Кем бы ты стала?.. Ты! Моя жена!..»
Он увидел в отражении трюмо, как он стоит: в полный рост, с лицом настолько бледным, что с такого расстояния оно было похоже на череп с черными провалами глазниц. Воздев руки, он, казалось, собирается обрушить проклятия на ее склоненную голову. Устыдившись такой неподобающей позы, он поспешно сунул руки в карманы.
