За прошедшие два дня Александра не прилегла ни на минуту. Проваливалась в спокойный и чуткий сон только во время перелетов и переездов на машине. На сегодня это был третий эшелон. Столько боли и страданий ей не приходилось видеть никогда. Они проникали в душу, рвали сердце. Кровь, гной, стоны, бессознательный бред и постоянные просьбы: «Сестричка, дай воды… позови врача… переверни меня… скоро приедем… где старшина… я – «Берег», «Стойкий», отзовись…». Шура подходила и заглядывала в глаза каждому с ранением в голову. С некоторых приходилось снимать бинты.
Начальник госпиталя доложил о снятом с эшелона умершем от раны в голову летчике без документов. Вернулась на эту станцию. Успели похоронить. Братская могила. Мат-перемат с местным начальством. Вызванный оперуполномоченный старался. Эксгумация. Что пережила Александра, пока вытаскивали гроб за гробом, пока не нашли нужный и снимали крышки, не передать. Тяжелый, как стон, вздох облегчения прервал эту муку.
Опять машина, самолет и – все по-новому.
А что же Бес? Совсем ничего и никак? Нет, он просто находился на другом уровне, в другом измерении и другом пространстве. Реальные воспоминания чередовались со сновидениями и бредом. Причем все это проносилось в мозгу с космической скоростью, где секунды и даже их доли превращались в вечность.
Из картин детства почему-то все время вспоминалась станица Полтавская. Дядя-атаман, чем-то похожий на Тараса Бульбу и внешне, и повадками, швырял его как котенка в водоворот и с интересом наблюдал, выплывет или нет. Так первый раз посадив на коня, вжарил тому плеткой и потом внимательно смотрел в глаза племяша, свалившегося на землю, не заревел ли. Через месяц Павлушу и бревном было невозможно выбить из седла.
Потом отдал в обучение старшинам с казачатами старше его на три года. Приходил тот с мозолями и ссадинами всегда, а когда и с фингалом или со следами нагайки поперек спины. Никогда и никаких жалоб. Только раз спросил:
– Дядь, а чего они смеются, когда я говорю?
– А куда ты со своими «мерсями» лезешь. У каждой казачки своя балачка, а у казака – больше сорока.
– Как это? – удивился Павел.
– Да просто. У нас в каждой станице свой говор. Казак знает и умеет выбирать слова и выражения, иначе – головы можно не сносить. Ты с матерью и с друзьями-гимназистами на одном языке изъясняешься? С младшей сестрой и уличной шпаной одинаково? Запомни, только дурак со всеми одинаково. Видишь людей – говори на им понятном языке.
Обожал Павел эти разговоры с дядей, когда он с трубкой в зубах втолковывал, казалось, прописные, но такие важные для жизни истины, о которых почему-то молчали в гимназии.
Через два месяца высокородный отпрыск ничем не отличался от казачков: ни повадками, ни говором – разве что босиком не ходил. В конце лета атаман и уважаемые казаки принимали у молодежи экзамен. Молодой барин почти ни в чем не уступал своим старшим товарищам, а в стрельбе из револьвера вызвал восторг даже у ветеранов. На полном скаку всаживал в подброшенную папаху целых три пули! А с места мог не бутылку, а горлышко, подброшенное вверх, разнести вдребезги.
Дядя очень гордился племянником и на следующее лето звал к себе снова. Не получилось. Началась Первая мировая. Павел сам оказался на фронте. А дядя погиб уже в лихое время Гражданской войны, когда вся станица встала на защиту своих куреней. И полегли все до единого, даже те, кто еще не могли держать в руках оружие…
…Отец – человек слова и чести – сегодня хмурый, спокойный и оттого еще более страшный, спрашивает, почему бросил гимназию: «Что за аэропланы вскружили тебе, наследнику великой фамилии, голову? Что значит добровольцем? Я, Павел, ждал от тебя другого…»
…Также часто приходила в голову Гатчина. Ощущение непередаваемого волнения и счастья. Одна великая цель и мечта! Неужели и я полечу?! Но до полетов путь был нелегок и тернист. Взлет как награда, а пока разбираем, промываем, собираем двигатель. Наставники такие же, как и они, молодые, бесшабашные, но требовательные пилоты.
– Господин Оболенский, будете считать ворон, пойдете чистить конюшню. Я доходчиво объяснил?
– Да, господин Нестеров.
– Извольте отвечать по уставу.
– Так точно, господин поручик…
…Крыло надломилось в воздухе, как у раненой птицы, и аэроплан по большой спирали устремился к земле. Удар, глухой взрыв и облако дыма и пыли. Пока добежали, огонь сожрал все. Хоронили в закрытом гробу с лаконичной надписью на обелиске – «Первой пилотессе России». Он так и не успел признаться ей в своих чувствах, собирался после своего полета…
…Первая встреча с «мессерами» в Испании. Первый сбитый фриц… Как зовут? Хартинг? Не знаю…
…Темень зиндана. Жажда и голод… Распухший язык и потрескавшиеся губы… Легкая поступь, шуршание платья, и вниз по веревке спускается кувшин с водой, на дно ямы падает лепешка… Он жадно утоляет жажду, и кувшин исчезает наверху. Лепешка остается с ним. Ее запах и вкус он не забудет никогда…
И опять родное и строгое лицо Александры:
– Только попробуй мне погибнуть!
