А после, словно услышав мольбы о пощаде, жизнь обрушивает на её тюремщиков небо, довольно улыбаясь и снисходительно разрешая побыть счастливой ещё немного, самую малость, чтобы не забывалась… И видимо, почувствовав как она привыкает к существованию под звёздами, отбирает у неё это, посылая приветствие из прошлого в лице рыцаря.
Присев у горящих ветвей, она обращает свой взгляд на рыцаря и поджимает губы. Ей бы сбежать, сбежать, оставляя позади себя всех и вся, бежать, зная точно, что метку стоит свести как можно скорее, вот только, от одних только мыслей, что-то неприятно колет на кончиках пальцев. И она почувствует проступившие в уголках глаз слёзы, обнимет себя за плечи, и спрятав лицо в ладонях, вздрогнет, не слыша того, как мягко тот опустится рядом с ней.
— Почему ты так поступил? — всё-таки слетит с её уст, прежде чем чужие пальцы медленно проведут по линии позвоночника. — Почему из всех возможных людей, способных на подобную подлость, это оказался именно ты?
И собственный голос покажется ей максимально беспомощным. Станет тошно от собственной дрожи, и кажется, она всё-таки заплачет, не желая чувствовать его присутствия, но буквально задыхаясь от чужого спокойного взгляда и осторожных касаний. Совсем не таких, которыми он одаривал её в ту ночь, прежде чем навсегда скрыть от солнечных лучей. И кажется, словно в кромешной темноте подземелий, освещаемой лишь тусклым мерцанием кристаллов, окажется напрасным даже отчаянное желание жить, заставляющее время от времени, удивляясь собственной реакции, уклоняться от шальных стрел и стремительно убегать от тех, кто ей окажется не по зубам. Он вымученно засмеется, игнорируя искорки вопросительные в чужих глазах.
Солёные слёзы неприятно обжигают иссохшие губы, прежде чем капли окажутся слизанными Дайнслейфом, на мгновение ластящегося кота напоминающий, на мгновение прикасаясь опороченной рукой трещин на ледяных щитах вокруг её сердца, а после отступающий, словно хитрый лис, решив подождать, пока те прохудятся, чтобы несчастный кусок мяса в крепких объятиях стиснуть, до болезненного стона и темноты перед глазами, что сейчас воспринималась бы ею как единственное спасение. И Дайнслейф бодает лбом её плечо, подтверждая каждую мысль девушки на его счёт.
И ей бы сдаться, позволить себе смириться со стальной хваткой на глотке, принять чужую болезненную любовь, ответить на неё, в конце концов, взаимностью. Да только нет никакого в том желания, а мысли об этом оставляют лишь желание плеваться.
И ненависть сводного брата кажется уже дорогим подарком. И пусть она была злой и холодной, пусть тоже подобно яду сердце её травило…
Его ненависть не душила её, не хоронила заживо, категорично занимая собою всё пространство вокруг. И кажется, холод алых глаз приятней горящей лазури, кипящего бездонного океана, готового поглотить её в своих глубинах, без возможности возвращения под солнце.
Альберих молча благодарит его за тишину. Понимает, что ответом будет что-то вроде большой любви, такой извращённой и чёрной, больше походящей на злобу, нежели на что-то светлое, что могло бы отозваться приятным трепетом в грудной клетке. Этого нет, и более никогда не будет, ведь…
Она сама не поняла, в какой момент осознала вечность, которую ей подачкой бросила жизнь, прежде чем вернуться и отвесить пощёчину, за то, что она посмела воспринять это благословением.
О том, что вечность — величайшее проклятие, она понимает прямо сейчас, когда её ласково обнимают, утыкаясь лбом в плечо, когда горит адским пламенем метка, напоминая о том, что никуда от этих касаний не деться, ничего им не возразить. И по сиюминутному велению инстинктов, дрогнут её руки, желание обнять его обнажая. И недовольно фыркнув, обратится взор её на пепелище древа, медленно догорающее. Даже оно за жизнь цепляется, не желая уходить из её кошмаров. Она улыбнётся. Быть может и от него ей удастся избавиться, через лет так… пятьсот?
И тут же словно током ударит по рукам за подобные мысли. Альберих стиснет зубы, уже вовсю ненавидя связь, которая теперь между ними имеется. Глубоко вздохнёт, стараясь спрятать собственный всхлип, а потом, всё-таки уложит руки на его спину, надеясь на то, что если она и сломается, то это будет терпимо.
***
Кэйа всхлипывает, когда руки чужие крепко сжимают её талию, мягко к себе прижимают, не позволяя отстраниться. И снова в ноздри ударит пряная смесь, не позволяя думать о чём-то ином. Он тихо смеётся ей на ухо, обращая на себя внимание. И кажется, она разрыдается, пытаясь всё-таки вырваться из его объятий, закричать, требуя разорвать кольцо, что так крепко удерживают её. И зажмурится Кэйа, лицо опуская. Она прикрывает глаза, думая вонзить ногти в чужую руку, но её отпускают, осторожно разворачивая лицом к себе. Она, на пару мгновений, успокоится, поднимая разноцветные глаза на хранителя. Они сожгли опороченное дерево, вот только само проклятие не собирается покидать их тел. И едва ли оставит. Внутри что-то продолжает трещать по швам, не давая оставить сомнения ни на минуту.
