Вскоре я начал подозревать, что мангазеец нам врет, но не мог понять, зачем ему это надо. Однако меня начали одолевать приступы уныния и злобы, порой мне хотелось поколотить завравшегося торговца так, чтобы выбить из него всю правду. Постепенно я понял, что мое решение отправиться в Лукоморье было принято под его влиянием, ведь это он подсунул мне свою карту, а потом увлек небылицами. Но о том, чтобы повернуть назад, я и не помышлял, вознамерившись дойти до конечной точки нашего маршрута и увидеть, куда он нас приведет, ведь в глубине души у меня еще теплилась надежда на то, что мы все-таки попадем в Лукоморье. Да и родной хутор к тому времени остался далеко позади: мы уже несколько дней шли на кочах по реке, несущей нас к Уральским горам, и паруса гнулись от попутного ветра. Мне, прежде не выбиравшемуся из хутора дальше окрестных сел, оказаться на паруснике было в диковинку. Мангазеец договорился с поморами, чтобы нас взяли на борт судна, следующего на север, и, думаю, стоило это ему не дешево, однако ни с меня, ни с других людей из общины он денег не спрашивал, и это тоже казалось подозрительным. Зачем ему было платить за нас? Я с нетерпением ждал, когда получу ответы на свои вопросы, не догадываясь о том, что истинная причина такой щедрости откроется мне еще очень не скоро, а мангазеец к тому времени давно будет мертв.
Сентябрь 1720 года
Я заметил, что он чем-то болен, когда до конца нашего пути оставалось, по его словам, меньше месяца. Он страшно исхудал, хотя провизии на судах было предостаточно. Лицо его сделалось серым, а под глазами появились иссиня-черные круги, которые, казалось, с каждым часом расползались все больше. Мангазеец стал нервным и на все мои попытки выяснить, что с ним происходит, отвечал, что это скоро пройдет. Но ему становилось все хуже. Я опасался, что он умрет, так и не проводив нас до Лукоморья, а если окажется, что такой страны нет, спросить за обман будет не с кого.
