Я забрал алмазы, и правильно сделал, потому что впоследствии благодаря им спас общину от голода и холода. Правда, позднее ее постигла еще более страшная участь.
Некоторое время я пробыл рядом с мангазейцем, недоумевая, что за странная хворь его сгубила: он весь почернел, как головешка. Потом я пошел и сообщил о его смерти поморам. Те, увидев труп, взбудоражились, разразились ругательствами, крича, что это какая-то зараза вроде чумы, наскоро обмотали его куском парусины и бросили за борт. Никто не польстился на его добротную одежду, – так и утопили в дорогом кафтане, кожаных сапогах и меховой шапке. Паника поморов передалась и мне: я все время разглядывал кончики своих пальцев, с замиранием сердца ожидая увидеть потемнение кожи и ногтей, как это было у мангазейца, но прошло несколько дней, а тревожные симптомы так и не появились. Тогда я успокоился, не подозревая о том, что эта болезнь настигнет меня ровно через год.
Октябрь 1720 – май 1721:
Спустя месяц после смерти мангазейца, случившейся в конце сентября, наше плавание завершилось, но не высадкой в каком-нибудь поселении, как мы ожидали, а катастрофой: все три наших коча вышли из реки в Обскую губу, держа курс на Обдорск – нынешний Салехард, но вскоре сели на мель неподалеку от берега, где их быстро затянуло льдами. Попытки корабельных команд вытянуть суда стягами продолжались до самого ледостава, когда стало ясно, что до весны они с места уже не сдвинутся. Все понимали, что зиму в таких условиях нам не пережить: крытое сооружение на кораблях, называемое «казенкой», не могло спасти от полярной стужи. Нужно было позаботиться о каком-нибудь теплом убежище. Кто-то предложил разобрать корпуса судов и сколотить из них избы, а оставшейся древесиной отапливаться зимой, но большинство поморов воспротивились уничтожению кораблей. Среди них начались споры и драки, а тем временем приближались такие жестокие холода, о которых я никогда прежде и понятия не имел.
