– Завтра отец устыдится, что совершил такое! Ему будет очень стыдно, – причитала Люсьена, глядя в пустоту покрасневшими от слез глазами. – Да простит Господь его прегрешения! Бастьен, он судит людей вкривь и вкось, а углекопов и вовсе на дух не переносит. Проклинает, обзывает последними словами, стоит только завести о них речь. И абсолютно несправедливо. Маро обошлись со мной по-доброму, а дом у них чистый и уютный.
Женщина глубоко вздохнула, словно бы подавляя болезненные сожаления, похороненные в глубинах боязливой души.
– Ты бы тоже жила сейчас в шахтерском поселке, если бы вышла за Альфреда Букара, каким бы бабником он ни был, – безжалостно бросил Арман. – И не пришлось бы ни пахать, как лошадь, ни жить в этом доме!
– Замолчи, сын! – замахала руками Люсьена. – Я выбрала Бастьена и до сих пор не жалею. Сердцу не прикажешь, Арман. Сам знаешь. Я все тебе рассказала, когда ты повзрослел. А Альфред никогда мне не нравился.
Больше трех часов прошло после короткого разговора, но эти три слова до сих пор крутились в голове у Армана: «Сердцу не прикажешь!».
Прислонившись спиной к изголовью кровати, он курил при свете свечи трубку, которую купил в Ла-Рош-сюр-Йоне, поскольку избыточное слюноотделение сделало курение сигарет неудобным. «Разве можно любить такого, как Бастьен Мийе? Эгоистичного хама, от которого постоянно воняет, который злословит дни напролет и к тому же нечистоплотен и жаден! – недоумевал он. – Мне в этой паршивой лачуге, где все черное от грязи, делать нечего! Даже если бы я не любил Женевьеву, все равно поехал бы с ней в Люсон – отдохнуть душой, пожить в красивом месте и получить удовольствие. Насладиться женским телом – нежным, белым и ароматным. Но я ее люблю, люблю всем своим существом. И потом, решение всегда остается за мной. Если жизнь станет совсем уж невыносимой, я всегда могу с ней покончить!»
Мысли вернулись к Изоре. Ему не терпелось из ее уст услышать о том, что случилось накануне, и было больно представлять, какой довольной возвращалась девушка из поездки к морю. Еще один раз – и с бóльшим, чем обычно, жестокосердием – отец надругался над ее радостью – радостью, которую он уловил, когда сестра рассказывала о предстоящем путешествии. Арман с огромным нетерпением дожидался этого нового, мимолетного всплеска счастья в глазах сестры – и тщетно.
– Ноги моей здесь больше не будет! – выкрикнул он, грозя потолку кулаком. – И ты, старый дурак, меня больше не увидишь!
Люсьена, которая тоже не могла уснуть, услышала его и вздрогнула, словно ужаленная в самое сердце. Лежа рядом с мужем, она снова залилась слезами, зная, что вот-вот лишится своих детей – сына и дочери. Скоро, очень скоро…
– В пресбитерии горит свет, так что господина кюре вы не разбýдите, – пошутил Жюстен Девер тоном, в котором угадывалось раздражение. – Он с радостью примет прекрасную деву, ищущую приюта!
– Вы по любому поводу иронизируете? – поинтересовалась Изора. – Отец Жан способен кого угодно привести к Богу. Это хороший священник. Ой, помню, когда я была маленькой, его экономка Жизель дарила мне в церкви ластики.
– А, пресловутое христианское милосердие, о котором вы упоминали вчера вечером, – не удержался от шпильки инспектор. – Что ж, бегите, у меня тоже полно дел. Будет любезно с вашей стороны держать меня в курсе относительно ваших дальнейших планов. И, если понадобится шофер, не стесняйтесь! Можете оставить мне записку в
– И тогда о нас начнут судачить, а я буду скомпрометирована, – заметила девушка. – Хотя, наверное, я слишком поздно спохватилась…
Последнюю фразу она произнесла спокойным, почти безразличным тоном. Изора вышла из полицейского автомобиля. Мотор тихонько ворчал, и это был единственный звук, нарушающий ватную тишину раннего утра. Девер проводил девушку взглядом сквозь пелену падающих снежинок, кружащихся под порывами северного ветра. Изора взялась за бронзовый молоточек на двери, потом неожиданно обернулась и едва заметно улыбнулась. Улыбка получилась такой мимолетной, что он едва разглядел ее, – на улице было еще темно.
Почувствовав, как заныло сердце, Девер развернул авто и нажал на газ – в тот самый миг, когда отец Жан приоткрыл створку входной двери.
– Изора Мийе? Дитя мое, что случилось? – всплеснул руками священник, жестом приглашая ее войти.
– Мне некуда идти, отче, – призналась девушка. – И я вспомнила, что каждый вправе искать защиты и убежища в церкви.
Кюре посмотрел на нее с любопытством: такие речи ему приходилось слышать нечасто. Керосиновая лампа на столике с гнутыми ножками была в вестибюле единственным источником света. Но и этого хватило, чтобы рассмотреть следы побоев на лице девушки.
– Вас кто-то обидел? Идемте в кухню, Жизель нальет горячего молока. До утренней службы еще есть время, успеем поговорить.
