Изора следом за ним вошла в просторную комнату, в которой витал вкусный запах горячей карамели и кофе. Мечтательным взглядом обвела стол из черного дерева, на котором стояли фарфоровый кувшин, горшочек с медом, стеклянная банка с вареньем и масленка.
Экономка, энергичная дама пятидесяти шести лет от роду, поздоровалась с Изорой. Она выглядела несколько удивленной, но все же вполне дружелюбной. Вокруг талии у нее был повязан серый полотняный фартук, на голове – маленький белый чепец, подчеркивавший цвет волос – очень темных, подстриженных на уровне затылка.
– Здравствуйте, мадемуазель Мийе, – сказала она, доставая чашку из посудного шкафа. – Раненько вы сегодня поднялись!
– И встала рано, и похожа на заблудшую овечку, – ласково промурлыкал священник. – Что с вами случилось, Изора? Может, хотите исповедаться?
– Нет, не стоит затрудняться. Я не сделала ничего плохого. Вчера вечером мой отец напился, побил меня и прогнал с фермы. Никогда еще он не был таким свирепым, никогда…
Голос у нее задрожал, и больше она ничего не смогла сказать. Растроганная Жизель налила ей теплого, подслащенного медом молока.
– Выпейте глоток, и вам станет лучше, – предложила она. – Я нажарила пончиков из пшеничной муки, сейчас принесу попробовать! Мсье кюре как раз собирался завтракать.
Неизменная преданность Жизель отцу Жану была в Феморо всем хорошо известна. На протяжении вот уже десяти лет славная женщина содержала домик священника в чистоте и творила чудеса на кухне, умудряясь тратить на это совсем небольшие деньги.
– Жизель меня балует! – Кюре с улыбкой покачал головой. – Сама не съест, но для меня прибережет что-нибудь вкусное!
Изора кивнула. В гостеприимном доме в присутствии священника и его экономки – живого воплощения простоты и добродетели – ей вдруг стало на удивление спокойно. Она даже позавидовала их размеренной жизни, ритм которой задавали повседневные заботы: хлопоты по хозяйству – для Жизель, и обязательства, диктуемые саном, – для преподобного отца.
– Мое дорогое дитя, но почему же вы отказались от работы в городе, если мсье Мийе так дурно с вами обращается, и вы не получаете от него отеческой нежности, на которую вправе рассчитывать? – спросил отец Жан. – Увы, слухи дошли и до меня. Я знаю, что дома вы были несчастливы, и, если бы не участие и щедрость госпожи графини, вы не имели бы возможности получить образование и стать школьной учительницей в поселке! Думаю, вы должны воззвать к ее доброму сердцу! Ваш отец – арендатор графа, и мадам де Ренье может все уладить.
Перед мысленным взором девушки пронеслось перекошенное от гнева лицо Клотильды де Ренье: она снова увидела себя в шато, стоящей перед капризной и высокомерной хозяйкой.
– Графиня приказала не показываться ей на глаза. Она больше не желает меня знать. Мало-помалу меня отвергают повсюду, – призналась священнику Изора.
Она не старалась внушить жалость, не искала сочувствия – просто констатировала факт. Своим низким бархатистым голосом девушка в нескольких фразах описала возвращение брата Армана, не забыв упомянуть и о том, что он намеревается вскоре уехать в город со своей довоенной возлюбленной Женевьевой Мишо.
– Пост учительницы я получу только в октябре, – продолжала она. – То есть еще несколько месяцев придется ждать, прежде чем я смогу поселиться в служебной квартире на втором этаже школы и получить первое жалованье. А еще нужно подумать о маленькой Анне…
Жизель присела к столу, хотя это было не в ее правилах.
– Ты имеешь в виду младшую девочку Маро – ту, что живет в санатории в Сен-Жиль-сюр-Ви? – спросила она.
– Да, мадам Маро вчера ездила ее проведать и взяла с собой меня. Еще нас сопровождал Жером. Анне осталось недолго; врачи уже ни на что не надеются. Я была бы рада за нее помолиться, да только с некоторых пор разучилась. Нет, я молюсь, но не так, как раньше, во времена моего первого причастия, а по-своему.
– Неважно, как человек молится, Изора, – наставлял кюре, – если его молитвы искренни и продиктованы сердцем. Очень скоро я открою церковь, чтобы вы помолились за невинного агнца, дитя мое, и никто вам не мешал. Туберкулез косит без разбора детей и взрослых, бедных и богатых, но мы, несмотря ни на что, должны верить в Божественное Провидение. Что касается вашего отца, я готов поговорить с ним, усовестить. Спиртное губит даже самых достойных из нас, Изора. Родительский дом снова распахнет перед вами свои двери!
– Я не пойду домой, никогда больше туда не вернусь! – возразила Изора, сверкнув синими глазами. – Мне очень жаль, что побеспокоила вас так рано, преподобный отец, но мне, как я уже сказала, некуда было идти.
– И где же в таком случае вы провели ночь? – заинтересовалась Жизель. – Мне показалось, я слышала урчание мотора незадолго до того, как вы постучали в дверь!
Изора задумалась. Соврать или сказать правду, рискуя шокировать кюре и его экономку? И, словно подталкиваемая лукавым роком, она предпочла ложь.
– Меня приютила Женевьева Мишо. Но только мне было так плохо и неспокойно, что я потихоньку встала и пришла к вам, в пресбитерий.
