Снова я отрываюсь от письменного стола только в середине зимы. История почти завершена, хотя пока не получается придумать окончание. Я кладу на страницы грубый камень, служащий мне пресс-папье, и смотрю, как начинают тихо падать пушистые снежинки. В сгущающейся тьме снег устилает мерзлую землю.
В долине празднуют рождение их Бога. В глубине темной ночи, посреди голых, лишенных посевов полей торжествуют надежда и свет. Вечное чудо жизни: мать и дитя. Разве можно такое не праздновать?
Под перезвон полночных колоколов, разносящийся в морозном ночном воздухе, даже я, язвительная и старая, как само время, могу поднять бокал. За них обоих: за мать и дитя. За возрождение. За возвращение.
Именно поэтому я нетвердо держусь на ногах, в голове стоит туман, а в сердце царит некоторая невоздержанность, когда с затихающим последним ударом колокола открывается дверь.
Он стоит в проеме, и полная луна серебрит его красивое, по-прежнему любимое лицо. Его волосы припорошены снегом.
– Вот ты где! – говорит он, как и в первую нашу встречу.
Словно это меня не было последние четыре тысячи лет, а не его. Я кладу ладонь на высокую спинку деревянной скамьи, чтобы удержать равновесие.
– Ты должна была ответить: «Да, я здесь», – журит он меня.
Мой бокал падает на пол и разлетается на тысячу кусочков.
– Ну-ну, Лилит, не переводи хорошее вино попусту. – Он берет стоящую в углу метлу и выметает осколки за порог в холодную ночь. – У тебя тут мило.
Он торопливо проходит на кухню, достает еще два бокала и свежую бутылку лучшего вина, маратефтико. Но вскоре оставляет попытки открыть ее.
– Да как же эта проклятая штука работает?!
Он разглядывает современную пластмассовую пробку, без толку тычет в нее пальцем.
Я беру штопор и открываю бутылку, разливаю вино. Густой рубиново-красный напиток обволакивает стекло, словно кровь, когда он чуть взбалтывает бокал. Воздух наполняют ароматы кислой вишни и летних фиалок.
– А я все пытаюсь по старинке, – смеется он. – Отстал от жизни. За меня это всегда делали другие. – Он указывает на пол и одними губами произносит: – Там, внизу.
Вино оживляет меня, успокаивает разыгравшийся вдруг желудок. Возлюбленный ставит мой бокал на стол. Волосы у него отросли ниже плеч, подбородок покрывает трехдневная щетина. Почему-то он одет в нелепый розово-лиловый наряд из полиэстера, который лет за сорок до нынешнего времени называли спортивным костюмом.
Это осознание выводит меня из ступора.
– Что за дрянь на тебе надета?
Он оглядывает себя и ухмыляется.
– То, что висело на веревке, когда я появился нагой из геенны огненной. А мне даже нравится. Тирийский пурпур – такой веселый цвет! Важно другое: ты так и не поздороваешься со мной?
Я припадаю к нему, моему Самаэлю, моей любви, и осыпаю его лицо и шею тысячей поцелуев. Мне не терпится сорвать с него это отвратительное одеяние.
Мы лежим вместе в моей теплой постели, и Самаэль рассказывает мне о своем освобождении. О том, как ад с годами усыхал по мере того, как люди прекращали в него верить.
– Сначала ушла она, – повествует он, поглаживая мои пальцы. – Это случилось давным-давно.
– Но тогда ты не пошел искать меня, – замечаю я.
– Потому что ее заменили. Другой владыка ада по имени Сатана. Тщеславный ангел, который, как и мы, прогневал Всемогущего. Но он… о, он был редкой сволочью, моя Лилит. Совсем не как мы. Князь тьмы, падший херувим. Ему там понравилось: багровое пламя, горящие озера, вонь, траурный сумрак. Но его я хотя бы в постельном плане не интересовал. Не то что ту. – Его передергивает.
– Потом он тоже ушел?
– Так и было. Но не раньше, чем доставил неописуемые горести и страдания всем тамошним обитателям.
Я боюсь услышать ответ, но все же должна спросить.
– А что Асмодей?
Он глубоко вздыхает и потирает переносицу.
– В общем, Лил, тут такое дело…
Меня охватывает паника. Какие же ужасы перенес мой сын в этом проклятом царстве? Каким мукам подвергался он в этой обители отчаяния?
Самаэль кладет ладонь на мою руку.
– Когда Сатана нас покинул, я решил, что это место прекратит существование и наш сын наконец обретет покой. Шесть недель назад (по меркам смертных, хотя для нас это всего лишь мгновение ока) подземное царство испытало невероятное потрясение. Открылось небо, солнечный свет залил смрадные пещеры, мягкий дождь залил огненные озера. Безграничную бездну наполнил свежий весенний ветер.
– Землетрясение! – восклицаю я. – Оно чувствовалось и в этом мире.
– Я подумал: «Вот оно!» То, чего мы все ждали. Конец кромешного ада!
– И что?
– И ничего! Ничего не изменилось. Призраки все так же бродили в меланхолии и муках. Только я мог беспрепятственно улететь. Но все равно не мог оставить их. Я не знал нашего сына при жизни, милая Лил. Хоть Асмодей и ослабел после смерти, я полюбил его. Во всех переменах, которые случались в том месте, я укрывал его, защищал от самого худшего. Мне невыносимо было оставлять его без присмотра одного.
– Но ты оставил его! Иначе почему ты здесь?
