Помню только, что Малакбел уже заметно подрос, когда я ощутила первое биение. Была ночь, судя по отсутствию движения и тишине наверху. Стаканы Ноя и его сыновей не звенели, Арадка не кричала от боли, пока Иафет получал удовольствие.
Ощущение было такое, словно я промахнулась ступенькой. Что-то екнуло в животе. Внутри словно затрепетали крылья. Я была в полудреме – может, приснилось?
Но на следующий день ощущение вернулось. Оно напомнило, как чесалась у меня спина, когда я призывала крылья. Что на этот раз? Новое преображение?
Но все оказалось не столь необычно. Вскоре живот у меня вырос, как обычно бывает у женщин. Он стал круглым и твердым, движение внутри усилилось. Под натянутой кожей появились маленькие бугорки: ножка и крошечный кулачок.
Я испугалась – во мне растет новое существо, непрошеное, нежеланное, неожиданное. Как же так вышло? Я посчитала месяцы с тех пор, как в последний раз познала Самаэля. По моим подсчетам выходило пять или, возможно, шесть. Разве ангелы размножаются подобно людям? Разве могла я, бессмертная, не будучи человеком, забеременеть? Но вопросы едва ли имели значение, потому что отрицать очевидное было невозможно.
Норея, заметив мое положение, удивленно выгнула бровь.
– И как ты сподобилась, девочка моя? Только не говори, что это старый козел Ной сюда заходил.
Я с трудом скрыла отвращение.
– Что ж, это точно не Иафет, – принялась рассуждать Норея. – Мы обе знаем, что он полностью удовлетворен в этом смысле. И не мой Сим – слишком ленив. И не мой Хам – слишком тих.
Оставив ее в раздумьях, я принялась расхаживать по палубе, а маленький леопард семенил следом. Меня сводил с ума голод, приумноженный тошнотой в душном раскачивающемся ковчеге. Когда стало сложнее перемещаться между палубами, я окончательно обосновалась внизу, устроившись между слонами и львами, где мне попеременно пели песни то гортанным рыком, то звонкими трубами.
Я подготовилась как могла – мне ведь всего однажды в жизни довелось держать на руках младенца. Норея принесла мне квадратные отрезы ткани и показала, как пеленать ребенка. Тренировалась я на Малакбеле, которому игра понравилась, и он лежал, задрав мягкие лапки, пока я его укутывала. Как это понравилось бы Самаэлю!.. Как он любил бы и баловал собственное дитя. Наверное, он нашел бы другой способ покинуть подземный мир, если бы узнал о своем отцовстве.
Я размышляла о возможности собственной смертности. Ведь если могла умереть Ашера, то и я, несомненно, тоже могу. Подходящий конец для первой женщины: погибнуть при родах, как многие другие.
День настал. У меня отошли воды, и хлынул поток, предвещавший новую жизнь. Боль пронзала меня молнией, подступая сначала с большими интервалами, потом все быстрее и быстрее. Мучительные волны накатывали одна за другой, не давая времени перевести дух.
«В муках будешь ты рожать детей своих!» – грозил Бог Еве. Но я была не от ее рода, меня проклятие не касалось. И все равно меня терзала боль.
До рассвета было еще далеко, и до прихода Нореи мне еще предстояло провести в страданиях много часов. Но она каким-то образом почувствовала мои муки и оказалась рядом, принесла тряпицы и теплую воду. Она жгла крошечные черные семена и давала мне подышать дымом, чтобы притупить боль, утирала мне лоб, заставляла ходить.
– Давай, девочка моя. Я это делала девять раз, и только двое родились мертвыми.
Меня не особо утешили ее слова.
Я прежде никогда не видела, как рожают люди. И понятия не имела об ужасе, о схватках, о жестокости самого процесса. Ни одна из матерей не предупреждала, что на самом деле означает дарить жизнь. Как же зла оказалась эта шутка – плевок в лицо всем женщинам, пародия на создание жизни легчайшим дуновением Его дыхания. Только мужчина мог придумать такое. Вот что оно на самом деле означает: ослепительный свет боли, жертва плоти, увечье ради созидания. Как можно было не сделать пытки из процесса рождения самого ценного – новой жизни?
После долгих стонов, выгибания дугой и жгучей боли, словно от раскаленных щипцов, исход наступил очень быстро. Норея утерла кровь с лица младенца и положила его, теплого и скользкого, на мою еще не успокоившуюся грудь.
Она перерезала связывавшую нас пуповину, но, когда связь была прервана, я почувствовала, что страх ушел и остались только нерушимые узы моей любви к младенцу. У него были отцовские черные глаза и такой же изгиб губ. Голову покрывали густые волосы. Любуясь крошечными ножками ребенка, я заметила дефект, который заставил лишь сильнее полюбить сына: второй и третий пальцы на обеих стопах срослись. Это делало его прекрасным. Уникальным.
Я пришла к заключению, что, если сумела перенести такое испытание, то наверняка бессмертна. Но смертен ли мой ребенок или божественен? И то и другое таило в себе проклятие. Если первое, то я увижу, как сын состарится и умрет. В конце концов он отправится в Шеол, где я не смогу его навещать. Если он родился как небожитель, то будет обречен, как и его родители, на вечное презрение мстительного Бога. Я внимательно осмотрела спину младенца, но не нашла и следов крыльев.
