Вместе мы скорбели по новорожденным, которых потеряли: четверых до или во время родов, еще шестерых – прежде чем они встали на ноги. Мы хоронили детей на горе в небольшой пещере, чтобы защитить могилы от бушующих ветров и зимних снегопадов. Десять крошечных холмиков, всегда украшенных свежими цветами и памятными подарками: детскими погремушками, чашечками, тряпичными куклами. Мужчины на эти похороны не приходили. Их заботили только мальчики, да и то лишь когда подрастут. Часто я поднимала голову, оторвавшись от ухода за ульями или сбивания масла, видела одинокую фигуру на горной тропке и понимала, что это Самбет, Нахалафа или Арадка идет оплакивать своих мертвых детей.
Глядя на них, я осознавала всю полноту двойного проклятия Евы: агонии родов было недостаточно, ее заставили подчиняться супругу, чтобы лишить возможности избежать мук. «Муж будет господствовать над тобою!» – прогремел Бог. Он поставил женщину лишь немногим выше животных, заставив трудиться на хозяина ценой собственного здоровья и счастья. Даже ценой счастья материнского, потому что женщины не могли позаботиться о выживших детях – слишком много их было, слишком ослаблены были матери постоянными беременностями и утратами.
Только я не была вовлечена в этот бесконечный цикл: насильственное и безрадостное совокупление, трудности и хвори беременности, опасности родов и скорбь по умершим детям. Мне хватало времени любить Асмодея и заботиться о нем, защищать его и наслаждаться его обществом. Я свыклась с необходимостью жить со всеми своими страхами, как с ценой жизни сына. Какой у меня был выбор? По ночам, когда Асмодей мирно спал рядом, я злилась, что он умрет раньше меня. Но мне и так повезло: мой ребенок хотя бы поживет, прежде чем умереть, – в отличие от сонма погибших младенцев Самбет, Нахалафы и Арадки.
И мы жили вдвоем очень счастливо. В конце каждого дня мы уходили к себе в хижину и отгораживались дверью от праведных. Асмодей возвращался к очередному замыслу: то мастерил коня на колесиках для младших детей, то совершенствовал конструкцию пращи. Малакбел вытягивался у огня. Я тоже занималась резьбой: нагая женщина с полными грудями, треугольник на месте лона; на голове длинные вьющиеся волосы увенчаны полумесяцем, напоминающим бычьи рога. Раз за разом я делала своих идолов из камня, из дерева и глины, а затем выставляла их на каменную плиту очага: целая армия Ашер. Закончив работу, я выходила с кубком вина в розовый сад, который посадила из семян, взятых в Уруке.
Самбет, Нахалафа и Арадка были всего этого лишены, обреченные провести молодость в постоянных муках родов и смотреть, как умирают их дети. У них не было времени для роз, теплого очага или вина. Им было запрещено отказывать мужьям в праве на соитие, хотя результатом этого становились лишь боль и несчастья.
Яхве завещал: «Плодитесь и размножайтесь!» Мужчинам это не стоит ничего, а женщинам стоит всего.
Под ярмом мужчины, для которого продолжение рода не несло ни боли, ни опасности, а только удовольствие, у женщин не оставалось иного выбора, чем раз за разом проделывать путь к пещере скорби.
– Неужели ничего нельзя для них сделать? – спросила я Норею.
Нахалафа только что потеряла очередного мальчика. Младенец выжил при родах лишь для того, чтобы скончаться в колыбельке три недели спустя. Он выглядел слишком умиротворенным для похорон, словно просто спал. Нахалафа кричала и бредила. Ее не стали брать в пещеру. Она не видела, как упокоился ее сын.
Стояло прекрасное раннее летнее утро. Мы мололи зерно, рядом пела река, а Малакбел, на старости лет обленившийся, нежился на солнце у моих ног. Норея отдала мне ключи от амбара. Моя работа заключалась в том, чтобы тот всегда был полон. Мне одной было поручено прогонять воющих волков голода. Норея насыпала зерно на жернов и энергично принялась за работу. Ей уже давно пошел седьмой десяток, но она была по-прежнему полна сил и злости.
– Таков их удел. Мы должны рожать детей, а кто, кроме трех моих невесток, на это способен?
– Но так много? И так часто, без передышки?
– Дети умирают, – пожала плечами она. – Их нужно заменять.
– Может, они бы не умирали, если бы их матери не были так истощены!
Норея закатила глаза.
– Им пока нельзя останавливаться. Девочек слишком мало. Они нужны нам – или ты забыла о своем задании?
– О моем задании?!
Она утерла пот со лба. Мы мололи зерно с самого рассвета.
– А как ты думаешь, кому ты передашь огонь своей мудрости, если не этим девочкам? Их всего шесть. Всего шесть на целый мир!
– На Сеннаар.
– Это и есть наш мир.
– Значит, ты обречешь Самбет, Нахалафу и Арадку на вечные муки лишь для того, чтобы они произвели на свет девочек, которые будут проповедовать за тебя? – Я махнула в сторону Сима и Иафета, мастеривших в деревне новые столбы для алтаря: – Ты не лучше их, считающих своих жен всего лишь племенными кобылами.
Она посмотрела на Сима, который шлифовал вырезанные из акации рога, венчающие алтарь.
