Я не увидела смысла в словах пифии, поэтому отправилась дальше в Додону, в земли Эпира, где процветал культ Дионы, другой божественной дочери Геи. На склонах заснеженной горы Томар, в долине сотни источников, нашла я священный дуб. Когда я приблизилась, в наполненный холодным паром воздух взмыла стайка голубей. Три босоногие жрицы били по бронзовым котлам, окружающим массивный ствол дуба. Я записала свой вопрос на свинцовой табличке, и женщины стали вслушиваться, ища ответ в шелесте листьев и звоне котлов.
Сама высокая из жриц взяла сестер за руки и напевно произнесла:
В сумеречных землях дальнего запада, в Кумах, отыскала я сивиллу, пройдя по каменной тропе в пещеру, высеченную в утесе над морем. Сивилла, одержимая высшими силами, бессвязно бормотала с пеной у рта и, постоянно подергиваясь, написала ответ на мой вопрос на сухих дубовых листьях. Я поспешила подхватить эти листья, пока ветер не унес их в бурный океан.
«Жди, та, кого бранят, – писала она. – Та, кого презирают. Та, кто найдет стремящихся к ней».
На другом листе: «Ты найдешь ее в презренных местах рядом с теми, кто опозорен. Она – непостижимое молчание. Голос, который звучит как множество голосов».
И на последнем: «Второй и третий будут как один. Те, кто найдет ее, будут жить. И больше не умрут».
По холодной каменной дорожке я вернулась к скалистому морскому берегу.
Как понимать все эти туманные предсказания? Та, кого я жду, прячется, но найдет меня. Молчание и голос. Презираемая и спасительница. Как может пророчица объединять в себе все эти качества сразу?
Какими бы таинственными ни были речи прорицательниц, мне доставляло удовольствие осознание, что эти женщины, как и все эллины, произошли от рода Иафета. Как он разозлился бы, увидев, что его дочерей ценят, что к их советам прислушиваются цари! Как хулил бы гордых богинь, наделивших их этой силой!
Хоть знаний у меня и не прибавилось, но посещение оракулов взбодрило меня и придало сил вернуться с их божественной мудростью в землю, которую я некогда звала домом.
Возвращалась я кружными путями, потому что сидонский корабль, на котором я плыла, заходил по пути в колонии и торговые фактории Финикийского царства. Когда я взошла на борт в Кумах, трюм судна уже был набит оловом с Баратанака, вином из плодородного Гадира и чеканным серебром из Фарсиса. На Мелите купцы торговались за белоснежные ткани, на Китире – за железо. Грузы складывали огромными грудами на открытой палубе.
Заходили мы и на Кафтор, но любоваться чудесным дворцом Кносса было уже поздно: землетрясение и пожар разрушили его много веков назад. В Тарсе мы приняли на борт лошадей, в Адане – печальных рабов. Перед самым возвращением мы зашли за медью в Китион в Аласии, где я когда-то впервые узнала, что такое весна. Пока судно шло на веслах по прозрачным водам широкой бухты, наполненный ароматами жасмина и сосны бриз доносил до меня слабые отзвуки барабанов. Я снова ощутила то чувство обновления, то биение жизни, которое нашла здесь в давние времена.
И вскоре мы увидели на горизонте гостеприимный огонь маяка Сидона. Это была Финикия – древний Ханаан, земля, куда Нахалафа и Хам бежали, покинув Арарат больше тысячи лет тому назад. Город был назван в честь перворожденного сына Ханаана. Уцелев во время вторжения израильтян, поселение сохранило старые обычаи, разбогатев благодаря быстрым кораблям, которые торговали всевозможными товарами, проходившими через портовые склады, а также благодаря местному пурпурному красителю, непревзойденному мастерству стеклодувов, знаменитым ремесленникам и ткачихам, славившимся повсюду от Илиона до Иберии.
Я сошла с корабля, покачиваясь на нетвердых ногах после долгого пребывания в море, и оказалась посреди празднества. Сидонцы с умасленными волосами, одетые в яркие одежды и сверкающие золотом на шеях и поясах, заполонили улицы. Отовсюду слышались пение флейт и звон арф. Все шли в одну сторону: к белоснежным колоннам царского дворца на дальней стороне бухты.
Я протиснулась сквозь толпу, мимо торговцев пряным мясом, заклинателей, показывавших фокусы, ходившей на руках обезьянки на цепи. Я любовалась выставленными на продажу шелками, что переливались, словно драгоценные камни, благовониями, пересекшими полмира, затейливыми статуэтками, вырезанными из слоновой кости.
У лавки стеклодува я задержалась. Его утонченные работы были выставлены на обозрение многолюдного порта. Среди стеклянных мисок, крошечных амфор для ароматического масла, мозаичных тарелок лежали ослепительно-голубые подвески в виде обнаженной женщины. Я взяла в руки одну из них. У нее были полные груди, треугольник обозначал лоно, волосы ниспадали завитками до пояса. Она была увенчана золотой диадемой, инкрустированной в стекло. Над головой сиял серебряный полумесяц, напоминающий бычьи рога.
Это были точные копии тех самых идолов, которых я вырезала в дни спокойной жизни на Арарате.
