На помост взошла женщина постарше в высоком головном уборе и одеяниях, подобающих царице. Она помазала девушку маслом такой насыщенности, что аромат онихи и ладана долетел до меня даже через толпу. Потом царица передала девушке знаки новой должности – кинжал на пояс, пояс с узлами, драгоценную брошь, – а затем возложила ей на голову высокую золотую диадему.
Юная жрица взяла кинжал и перерезала горло белому теленку, безучастно дожидавшемуся своей участи. Треск систров ускорился до безумного. Кровь полилась с помоста. Толпа рванула вперед, чтобы обмакнуть в нее свои одежды, отметить ею лбы детей, размазать по собственным ладоням и шеям. Собравшиеся отрывали тисовые листья от венка на шее животного. Девушка возложила внутренности теленка на алтарь, а тушу унесли, чтобы приготовить к пиру.
– Кто эти женщины? – спросила я у девочки, жавшейся ко мне.
– Голубицы, – ответила она и добавила, заметив мое замешательство: – Жрицы Элат. Так их называют.
Их было, наверное, сотни четыре. Теперь они улеглись на живот перед своей повелительницей, словно лучи, расходящиеся от солнца. Зеркала из полированной бронзы отражали великолепие жрицы: каждый сверкающий драгоценный камень множился в них.
Царица-мать, помазавшая девушку, поцеловала ей руку. Царь почтил новую служительницу Богини. Толпа пела, бесконечно повторяя четыре ноты. Сначала мне показалось, что в этих звуках нет смысла – просто распев торжественного гимна. Приятный звук, словно прибой, накатывающий на берег, и звяканье ракушек, когда волны отступают. Потом я поняла, что собравшиеся хором поют имя жрицы.
Она последовала за своими голубицами прочь от дворца по дороге к храму на холме. За ней при свете факелов двинулись царь с царицей. Толпа по-прежнему пела. Имя жрицы было на устах у всех мужчин, женщин и детей города, которые следовали за пляшущими огоньками, чтобы увидеть, как она войдет в свои новые владения.
Снова и снова они пели до поздней ночи:
– Иезавель! Иезавель! Иезавель!
Я наблюдала и выжидала, изучала привычки и обычаи жителей Сидона. Как когда-то сказала Норея, у меня было еще довольно времени.
Распорядок дня Иезавели, руководившей самыми важными ритуалами в городе, был предсказуем. Вскоре после моего приезда, когда прошли последние весенние дожди, наступил срок сбора ячменя. Жрица выехала в поля на сияющей колеснице, срезала первый пучок серпом в форме полумесяца, связала стебли, принесла ячмень на гумно при храме и собственноручно взялась за золотой цеп.
Потом последовал сбор пшеницы, а дальше – летних фруктов, инжира, персиков, гранатов и фиников. На благословении винодельного пресса голубицы Иезавели возглавили танцы на виноградниках, дав сигнал девушкам выбирать мужей среди безбородых юношей. На седьмой день каждого месяца жрица приносила овцу в жертву Ваалу, на семнадцатый сжигала барана в честь Элат. Она купалась на публичной церемонии очищения каждое новолуние и сидела во главе стола на щедром и веселом пиру.
В жаркой и засушливой середине лета она возглавляла остальных женщин на церемонии скорби по богу зерна Таммузу и первой начала рыдать, бить себя в грудь и рвать на себе одежды с самыми громкими криками. При возрождении Таммуза по весне Иезавель изображала богиню на церемонии воскрешения.
Вместе с царем Ефваалом, своим отцом, она наблюдала за ритуалом очищения на Новый год, когда дети прыгали через костры с изображением бога Молоха.
Царевна благословляла каждый корабль, выходящий из бухты, приветствовала каждого возвращающегося домой капитана и освобождала его во благо храма от одной девятой части прибыли. Она заботилась о бездетных женщинах, вдовах и сиротах, покровительствовала повитухам, ремесленницам, кормилицам, содержательницам пивных и проституткам, выслушивая их жалобы и действуя от их имени.
Я наблюдала, как Иезавель исполняет эти обязанности, постепенно превращаясь из юной девушки, дрожавшей на собственной коронации, во властную женщину, гордость своего богатого и могущественного города.
И никогда она не казалась такой неприступной, как в день, когда приветствовала израильтян, посланных царем Ахавом, чтобы сопроводить невесту в ее новый дом в Самарии, израильской столице.
Гости прибыли на шести сотнях колесниц – сделанных в Сидоне, разумеется, ведь нигде их не делали лучше. За колесницами следовали две сотни всадников.
Царевна встретила процессию на ступенях своего храма. Одетая в красное, окруженная белоснежными голубицами, она цвела, словно роза среди снегов. Со своего потайного места в оливковой роще я видела, как предводитель израильтян в высокой алой шапке спрыгнул с колесницы, подошел к ступеням и преклонил колено, но подниматься по лестнице не стал.
Иезавель обратилась к нему на языке иудеев, и по неловкости речи было ясно, что язык этот для нее в новинку.
– Подойди, почтенный посланник господина моего, царя Ахава. Отдохни в моем храме и освежись с дороги.
Израильтянин не шелохнулся. Вооруженные люди забеспокоились, лошади начали бить копытом пыльную землю.
