Когда царевна вошла в пиршественный зал, все обернулись, чтобы посмотреть на нее. Кубки замерли, не достигнув ртов. Мясо осталось неотведанным. Арфисты замерли, забыв о струнах. Ей и не требовалась их музыка, поскольку у Иезавели была своя: амулеты на щиколотках мелодично звенели при каждом шаге, сама ее красота пела.
Говорила она только с отцом, царем Сидона, не обращая внимания на мужчину, сидевшего от него по правую руку, – командира колесниц и начальника царского дворца. Позднее я узнала, что этого тупицу звали Авдий.
Игнорируя посланца, Иезавель передавала свои приветствия израильтянам через царя Ефваала. Отец поощрял это чудачество, видя пред собой лишь мир и процветание, которые принесет ему этот союз: торговлю в пределах Израиля к востоку, силу могущественного союзника.
Неделей позже, когда мы покинули Сидон и пустились в долгий путь в Самарию, новую столицу Ахава, царевна взяла с собой четыреста пятьдесят жрецов Ваала и четыре сотни своих голубок, а также воинов и стражников, поваров и ремесленников. Отец не отказал ей ни в чем. Свита насчитывала тысячу человек.
А еще Иезавель взяла с собой меня. Более того, она не выносила, когда меня не было рядом. Она называла меня своей пророчицей, не подозревая, что на самом деле это она выступит пророком.
Я покидала Израиль в одиночестве, чуждаясь любой компании, полная гнева и лишенная надежды. Возвращалась же я верхом на верблюде, одетая в прекраснейший египетский лен, с золотом в ушах и серебром на запястьях, в свите будущей царицы иудеев.
Зефир, обещанный мне Нореей. Легкий ветерок, который пронесется над землей, проникая в двери и окна, будет шептать в каждое ухо и врываться в каждое сердце. Если кто-то и способен на такое, то именно Иезавель.
Путешествие заняло три ночи. Никогда прежде царевна не покидала цветущих финикийских земель, зажатых между горами и морем, никогда прежде не видела пустыни. Когда спелые виноградники, густые кедровые леса и пышные сады родины остались позади, Иезавель уныло оглядела выжженную солнцем, каменистую землю, пересохшие реки, серые холмы.
– И ты хочешь, чтобы я правила этой страной?
– Ты станешь ее дождем, – изрекла я, как подобает пророку. – Ты принесешь ей жизнь.
Мы ехали на раскачивающихся верблюдах по двенадцать часов каждый день. Для ночлега и укрытия от полуденного солнца свита располагалась в шатрах. В пути Иезавель жила с такой же роскошью, как и дома. Об этом заботились ее голубицы: они готовили ей еду, каждый день пекли лепешки, согревали воду, чтобы наполнить серебряную ванну.
Иезавель не доверяла свою безопасность израильтянам и по ночам выставляла вокруг своего шатра личную стражу. Она по-прежнему отказывалась говорить с Авдием и даже смотреть на него. Казалось, его это полностью устраивало.
На четвертый день, когда мы готовились покинуть стоянку в тени горы Гевал, прибыл сам царь Ахав. Под рев труб он спрыгнул с колесницы и призвал Иезавель к себе. Он не смог дождаться ее прибытия в царскую столицу и пожелал немедленно увидеть невесту.
Поговаривали, что у него уже есть семьдесят сыновей. Я даже не усомнилась в этом, увидев похотливую физиономию Ахава, его сверкающие глаза, толстые ляжки и мускулистую руку, привычную держать копье. И хотя царь застал невесту врасплох, все еще сонную, выйдя из шатра, она сияла несравненной красотой, и жених был очень даже доволен тем, что ему досталось.
Иезавель въехала в Самарию на жеребце Ахава, сидя у него на коленях и в его объятиях. Люди толпились на улицах, чтобы увидеть новую царицу, кланялись ей и бросали пальмовые ветви под ноги коню.
Тем вечером на свадебном пиру вино текло рекой из блестящих серебряных кувшинов. Глубоким и нежным голосом Иезавель пела своему мужу.
Ахав восхищенно смотрел на свою прекрасную невесту и повелел музыкантам исполнить для нее гимн.
