– Я милосердная женщина. – Она улыбнулась полной коварства улыбкой. – Ты можешь остаться и ухаживать за виноградником отцов своих. Можешь обрезать лозу и собирать виноград от имени своего царя. Все, о чем я прошу, это посвящать вино Богине-Матери. – Иезавель протянула руку, чтобы помочь Навуфею встать. – Твое вино прекрасно, – сказала она почти по-доброму, – и первые его порции должны поступать в храм Ашеры, чтобы почтить великую Госпожу.
– Увы, моя царица, – Навуфей поклонился, – это невозможно. Я не служу никому, кроме Яхве, Бога отцов моих. Я не могу чтить ложных богов.
Они с Иезавелью были бы одного роста, если бы праведник выпрямился. Но он был так сгорблен, что она возвышалась над ним. Удар, который царица обрушила на его висок, повалил Навуфея на пол. Кровь залила плиты, а Иезавель стремительным шагом покинула зал, бросив через плечо:
– Бросьте его в темницу. Обвините в богохульстве.
За непочтение Богу полагалось только одно наказание. Навуфея вывели на место казни за городские стены, и там довольная толпа обрушивала на него град булыжников и камней поменьше, пока бедолага не перестал шевелиться. Его окровавленный труп бросили в безымянную яму, где шакалы и вороны пировали на его плоти и внутренностях.
Имущество Навуфея, осужденного преступника, отошло царю. Итак, Ахав все же получил свой виноградник, а храм Ашеры – первую партию вина каждого сезона. Иезавель считала это великой победой.
Однако я была не так уверена. Какой бог может требовать такого воздаяния? Завистливый, жестокий творец. Самовлюбленный психопат. Слабый бог, чья власть держится на страхе. Только не Ашера. В этом я не сомневалась.
Может, Она в итоге и наслала засуху? Не помню, когда все началось: сразу же или через несколько месяцев после гибели несчастного Навуфея. Но осенние дожди так и не случились. Пахоту пришлось отложить на неделю, потом на две и, наконец, на неопределенный срок. Ни ячмень, ни пшеницу не удалось посеять в срок. Зима выдалась холодная и сухая. Вершины Гаризима и Гевала так и остались бесснежными. Наступила весна, но перепела так и не прилетели. Не было первых плодов, не было урожая, нечего было молотить.
Возносились заклинания о дожде. Жрецы Ваала бродили по улицам, потрясая набитыми камнями тыквами, чтобы призвать гром. Преступников сажали на кол, и кровью их орошали поля, чтобы восстановить плодородие. Приносились жертвы всем высшим существам, крупным и мелким божествам каждой веры. День за днем, месяц за месяцем на любом алтаре города горело мясо. Но животные чахли от недостатка пищи, и было глупо убивать их, чтобы умилостивить богов, которым еда не требуется.
Примерно в то же время исчезли и жрецы Яхве. Один за другим пропадали те, кто гневно смотрел на моих голубиц при каждом обряде и ритуале в течение года. Их число уменьшалось так медленно, что трудно было сказать, когда они ушли все до единого. Но на следующий Праздник урожая не нашлось жреца, который поливал бы святой водой сожженные подношения или стучал бы ивовыми ветками, потому что все почитатели Яхве покинули город.
Авдий, которого такое развитие событий могло бы обеспокоить, казалось, совершенно не тревожился: он бодро ходил по дворцу с полуулыбкой на губах.
В тот день, когда мы отмечали бы Праздник милостивых богов – если бы те были достаточно милостивы, чтобы благословить землю дождем и достатком еды для пира, – во дворец пришел незнакомец.
Леопарды Иезавели насторожились, когда он вошел. И внешность гостя того заслуживала. Огромный, как медведь, и такой же волосатый, он одевался в шкуры диких зверей и зарос почти целиком: косматая борода, нестриженые волосы, кустистые брови, и даже шерсть на тыльных сторонах ладоней. Трудно было разобрать, где заканчивается чужой мех и начинается собственная растительность великана.
– Илия Фесвитянин, – объявил Авдий. – Просит царя принять его.
Пророк направился к Ахаву. Подойдя к тронам слоновой кости, он не пал ниц, как того требовал случай, а вместо этого поднял палец и указал на Иезавель.
– Ты ли это, смущающая Израиль? – разнесся среди колонн его голос. – Ты, раскрашенная женщина! Несчастная шлюха, что заплетает волосы в косы и одевается в золото!
Царица замерла. Ахав пальцем подозвал стражу.
– И ты, притеснитель Господа! – обратился волосатый фесвитянин к царю, и его голос взлетел над залом, словно поднимающийся на крыло орел. – Она лишь чужестранка и женщина. Но ты отвернулся от Бога отцов своих! Он поставил тебя правителем, но ты нарушил Его заповеди. Ты украл земли Навуфея, что были под защитой закона Господа. Ты приносишь своих детей в жертву Молоху, отродью аммонитян, и молишься у столбов Ашеры. Ты позволяешь своим женщинам оплакивать Таммуза в наших святых храмах. Ты склоняешься перед финикийским Ваалом и моавитянским Хамосом! Ты допускаешь блуд на празднествах и кормишь пророков ложных богов со стола своего!
Стражники схватили Илию. Чтобы вывести великана, понадобилось четыре человека: по двое на каждую огромную руку.
