– Я несу тебе волю Божью, царь Ахав! – не унимался пророк. – Поразит Господь Израиль, и будет он как тростник, колеблемый в воде! И будете вы искоренены и истреблены! И развеется твой народ по всем ветрам. И не будет в этой земле дождя, разве только по моему слову. И шакалы будут пировать на твоей плоти и крови, как пировали они на убитом Навуфее!
Ахав приказал музыкантам играть, но проклятия продолжали доноситься до царя из-за пределов тронного зала гулкой похоронной речью, заглушавшей сладкое пение флейты и арфы.
– И псы съедят плоть Иезавели, а останки ее останутся как навоз на земле! – громыхнул напоследок фесвитянин.
Что же теперь делать с этим буяном?
Я бы оставила его гнить в темнице на хлебе и воде до самого конца его жалкой жизни. Но у Ахава, несмотря на крепкие ноги и мощные руки, была одна слабость: он хотел нравиться всем. Именно поэтому царь поощрял поклонение любым богам и в его столице насчитывалось не меньше семнадцати храмов и тысячи больших и малых святилищ. Ахав мечтал пользоваться всеобщей благодарностью и восхищением.
Слова волосатого пророка пришлись государю не по нраву. Ему была невыносима мысль о том, что кто-то может его проклинать, не говоря уже о Боге его отцов. Да и становиться мясом для шакалов он тоже не желал. Поэтому, когда Авдий принес весть от Илии, запертого в подземельях, выдолбленных в скале под дворцом, Ахав отправился туда, словно слуга на зов господина.
Вернувшись, царь провозгласил, что Илия предложил ему соревнование и что вопрос о том, молиться ли одному богу или многим, необходимо решить раз и навсегда, поэтому Ахав примет вызов, чтобы определить, проявляется ли божественная сущность в едином существе (разумеется, мужского пола, по мнению мужчин, представлявших Яхве) или в разнообразии форм, представляющих все человечество. Покинувшие Самарию пророки Яхве, местонахождение которых знал только Илия, готовы были вернуться, чтобы сразиться с пророками Ваала и Ашеры, Хамоса и Молоха. Склоны горы Кармил выступят сценой поединка, который покажет, чей бог сильнее, какое божество может единолично требовать любви и почитания от народа Израиля.
Я бы никогда не согласилась на такой план. Кто позволяет своему врагу диктовать условия испытания? Было очевидно: Илия сжульничает. Иначе он такое не предложил бы.
– Мы не можем согласиться на эту глупость, – сказала я Шахару, когда мы встретились для еженедельной игры в «псов и шакалов» в тени развесистого фигового дерева у храма Ваала.
Он почесал бороду и разделил игровые фигурки. Я, как всегда, выбрала псов, тогда как Шахару предпочитал считать, что его личные качества скорее присущи шакалам. Он бросил счетные палочки, оценил результат и передвинул первую фигуру.
– Что ты предлагаешь, жрица? Не явиться?
Я бросила палочки. Плохой результат. Первый пес двинулся вперед.
– Разумеется, я бы не пошла! Разве мы можем участвовать в таком дурацком представлении? Что есть бог, если не идеал, указывающий путь к лучшей жизни, пример, к которому следует стремиться? Боги – не борцы на арене, сражающиеся ради рукоплесканий и победы!
Мой противник передвинул второго шакала. Я проследила за взглядом Шахару на доску, чтобы попробовать понять его стратегию.
– Мне кажется, ты не рассчитываешь на победу, – сухо заметил он.
– Конечно, не рассчитываю! Разве ты можешь подчинить Ваала своей воле? Я же не отдаю приказы госпоже Ашере. Она мое вдохновение и путеводная звезда, а не слуга.
Он уставился на изображение анха во втором ряду.
– Но, если мы не пойдем, сторонники Яхве станут говорить, что мы не верим в силу своих богов.
Я сбила его первого шакала с доски. Жрец смутился.
– Это ловушка, Шахару. Илия сжульничает. Его Бог прислушивается к людским просьбам не больше, чем наши. Что произойдет с проигравшими? Ахав ни словом не обмолвился о ставках.
Шахару глотнул чая с шалфеем и, слегка раскачиваясь, принялся изучать положение фигур.
– Думаешь, у нас есть выбор? – Поставив шакала на изображение анха, знак жизни, мой визави позволил себе коротко улыбнуться хорошему предзнаменованию. – Если царь повелевает, надо идти. Если только ты не сможешь использовать свое влияние… на других. – Он вопросительно поднял брови, имея в виду Иезавель.
Похоже, ему взбрело в голову, будто я имею на нее большее влияние, чем на самом деле. Царица была упрямее осла и непредсказуемее южного ветра.
Я бросила палочки. Шахару всегда совершал одну и ту же ошибку: реагировал на сиюминутную ситуацию и забывал об атаке. Я должна была выиграть в три хода. Еще одна победа на мой счет, отмеченный мелом на стволе фигового дерева.
Я застала Иезавель возле украшенного слоновьей костью окна в ее покоях, разглядывающей погибший виноградник. Ее пальцы крутили веретено, хотя для прядения ей никогда не хватало терпения. Ажурная решетка на окне отбрасывала на лицо царицы тень, напоминающую невод.
– Он проклят, – махнула она в сторону засохших лоз. – Старый козел успел прочитать заклинание перед смертью. Поэтому и нет дождей. Поэтому тот спятивший пророк и заявился сюда с руганью и пустыми угрозами.
