– Там? – Дагги смутился. – Там куриные косточки. Я подумал, что… ну, подумал… может, тебе захочется погрызть чего-нибудь.
Глаза Янники широко распахнулись, а сама она громко расхохоталась, держась за живот. Боль усилилась, но Янника не могла остановиться. Сжимала губы, фыркала и снова смеялась. Дагги тоже расхохотался.
– Мы будем торчать тут, Янни, и сбежим, как только что-то пойдет не так. Вот тогда-то я и покатаю тебя по коридорам.
Янника улыбнулась. В Дагги был особенным не только запах.
6.
Ярость рикошетила внутри Ульфгрима огненным диском. Он заставлял себя дышать, хоть и казалось, что грудь напоминает пробитый паровой котел. Воздух с жарким шипением вырывался из пасти. Ульфгрим мог распластаться на ступенях в любой момент. В отчаянии он вцепился зубами в ступень. Мрамор в мгновение ока раскрошился как печенье.
Позади трусила Алва. Она держала в зубах конец цепи, не давая ей звенеть и цепляться за всё подряд. Ульфгрим был признателен за возможность сходить с ума в тишине.
На косогоре качались папоротники, благоухавшие свежесрезанной травой и холодом. Показалась луна – начищенная истертая монета из неведомого края. Она держалась у края облачного исполина, но не вращалась с ним, пока тот своими оборотами словно бы отмерял неизвестное время.
Убийца Йели ждал наверху. Казалось, он притворялся лунным светом, просыпавшись по ступеням и ветвям тусклыми крошками. Черный волк замотал головой. Сердце колошматилось в груди так, словно могло лопнуть. Сознание будто плыло в теплом гное.
Иногда его звала Алва. Ульфгрим не отвечал.
Но не потому, что ее слова ничего не значили.
Потому что сам он был меньше пылинки.
Черный волк ступил на вершину и побрел вперед.
На вершину вели четыре лестницы – четыре мраморные ребристые полосы. Кто-то проложил их в соответствии со сторонами света. С северной и северо-западной стороны шумела чаща. Там роились странного вида огоньки. Это место переполняло зло. Оно буквально сочилось отовсюду, запрещая и живым, и мертвым приходить на холм.
Дольмен вершины сработали из того же камня, что и лестницы. Высота дольмена составляла около девяти метров. В сиянии луны камни-плиты выглядели обманчиво хрупкими, словно льдинки из молока. Их покрывала сетка коротких бороздок. Они походили на отметки отсчета дней. Четыре вертикальные и еще одна пересекавшая их.
Внутри дольмена ничего не было.
Ульфгрим задрал голову. Его манило наверх. Некий злобно-сладкий сигнал взывал к нему. Ульфгрим забрался по выступам на крышу дольмена. Теперь небо лежало как на ладони – черное, с просыпью звезд и луной, уцепившейся за край гигантского облака-спрута. На севере тускло блестели Пики Митбо.
Ульфгрим надсадно задышал. С губ угольного цвета сорвалась кровь. Он попытался обернуться в человека, но шкура зверя упрямилась, не желая выпускать свое второе, голо-розовое я.
Алва осталась внизу.
Выпустив конец цепи, она внимательно вглядывалась в темень чащи. Там двигались тени. Местные травы буквально сочились ими, пропитывались, как сиропом. Из мрака выковывались человеческие силуэты.
Они брели к дольмену, будто паломники, принесшие грехи.
«Делай, что ты там задумал, папа! Но делай это поскорее!»
Алва бесстрашно прыгнула на первую из теней.
Это был подросток с широким бледно-черным лицом. Он придерживал голову, неся ее двумя руками. Шея, которая служила бы голове естественной опорой, практически отсутствовала.
Черный волк с болью в сердце узнал Франка, брата Андеша.
Неожиданно Ульфгрима переполнила довольно-таки необычная потребность.
Подчиняясь смутному озарению, он оскалился и начал набирать воздух. Ему хотелось проглотить небо – со всем этим звездно-облачным барахлом. Нечто схожее ощущает человек, очутившийся в неприятной для себя ситуации. Он вдруг понимает, что огонь в постели можно потушить спальным одеялом. Вот же оно – под рукой.
Только эта потребность зиждилась на желании перечеркнуть всё –
А если и не исправить, то разломать всё, что работало неправильно.
Потому что смерть Йели правильной никак не могла быть.
Грудь распирало от боли, но Ульфгрим не останавливался. Он всё втягивал и втягивал воздух ноздрями, пастью, душой. И едва не поперхнулся. Чаща породила человека, которого Ульфгрим знал с детства.
Леонида Хегая.
Тот шагал в своей привычной, но изодранной одежде, напоминая чернильное пугало. Не иначе, вернулся с того света, чтобы умертвить сына и внучку, распотрошить их, как сонных куриц.
Алва хватала зубами неупокоенных. Они рассыпались на пушистые клочки. Ветер относил их обратно в чащу, но вскоре они возвращались. Как будто распахнулся могильник, чьи обитатели планировали великое переселение в дольмен с черным волком на крыше.
Ульфгрим подумал, что не скажет Алве, кто все эти люди.
И вдруг это случилось.
Пасть Ульфгрима застыла в диком оскале, как у гипсового библиотечного льва, а в желудке будто распахнулся прожорливый мешок. И в этот мешок утекало небо! Луна, вечно бледная царица ночи, вытягивалась и уменьшалась.
Ее всасывало в гравитационную ловушку – пасть Ульфгрима.
