Лиллехейм. Кровь семьи полностью

Луна, созвездия и синий бархат ночи – всё исчезло в глотке черного волка.

Открылся чудесный октябрьский день. Ветер носил пеструю листву. Над холмом, заливая крышу дольмена, сияло солнце, прославляя просторы жизни. Мир словно перемотал несколько часов назад. Или вперед. Странное облако висело на месте, но и оно изменилось, уменьшилось в размерах, словно ежась на свету.

Однако день царил только в районе Альты.

У Пиков Митбо и дальних лесов по-прежнему властвовала ночь. Она темно-васильковой диадемой опоясывала мир, позволяя в центре сиять солнцу, подобно яркому оку. Над горными вершинами висела настоящая луна. Она висела, и усмехалась, и подмигивала, как бы намекая, что собирается скатиться по далекому серебристо-снежному склону.

Ульфгрим задыхался.

То, что он проглотил, никак не желало спокойно устраиваться. По пищеводу как будто прокатился обжигающий ледяной ком. Это что-то – неужто и впрямь луна? – толкалось и пыталось раздуться, как воздушный шар.

Алва с ошалевшим видом оглядывалась.

Тени теперь ютились в чаще, слетелись туда, будто мотыльки, но сила, призвавшая их, еще не ушла. Осталась еще ровно половина.

Ульфгрим запрокинул голову – и завыл.

Он припал к камням, собираясь пошире раскрыть пасть. Взгляд упал на отметины, испещрявшие дольмен. Теперь, вблизи, было видно, что это следы от когтей. Догадка пронзила Ульфгрима. Дольмен выполнял роль конуры для некоего волка! И тот бродил по окрестностям, пытаясь снести камни, что приковали его к себе.

Ульфгрим оглянулся.

Конец цепи лежал в необычном углублении. Каким-то образом цепь подтянулась на крышу дольмена и аккуратно улеглась в предназначенный ей спиралевидный узор. Как будто она веками здесь находилась, удерживая одного глупого черного волка.

Ульфгрим осознал и еще кое-что.

Он был первым и единственным пленником этого места. Никто не сидел здесь до него. Это лишь уловка. А может, и сидел, но в другом качестве. Вероятно, на стенах дольмена отмечали время до прибытия Ульфгрима.

Его переполняли гнев и обида. Он резко подался вперед и раскрыл пасть. Вывалился красный язык. Из глотки потянуло холодом, от которого немели черные губы. Умом Ульфгрим понимал, что луна и солнце – это небесные тела, огроменные штуковины, бороздившие космос. Но происходящее определенно не имело отношения к космосу.

По крайней мере, к тому космосу, который понимал и знал человек.

Солнечный октябрьский денек потускнел, налился краснотой и сжался до яркой точки. Эта точка – теперь уже веревочка! – заключала в себе голубое небо, и бродившие белые облачка, и перелетных птиц. Как и в прошлый раз, пасть Ульфгрима широко распахнулась.

День протиснулся в глотку, будто в подвал, – туда, где уже томилась нездешняя ночь.

Ульфгрим поднял пылавшие глаза.

Ночь воротилась на трон!

Самая обыкновенная ночь – с луной, катавшейся на Пиках Митбо. Облако-спрут исчезло. Остался только жалкий клочок пара, неотличимый от обычных ночных облачков. Да и тот уже таял.

Теперь всё ощущалось иначе.

Проглоченные луна и солнце не толкались и не выясняли отношения, взяв в качестве рефери печень Ульфгрима или его желудок. Ему вдруг вспомнились слова Арне: человек затихает в волке, но волк никогда не затихает в человеке. Ульфгрим оглянулся: цепь по-прежнему лежала в спиралевидном узоре.

Он подался в сторону, и цепь с каким-то древним хрустом выскочила из бороздок. Теперь просто обычный набор звеньев.

Ульфгрим упал. Тяжело дыша, прикрыл глаза.

Злая сила дольмена не ушла. Теперь она концентрировалась в нечто материальное – в нечто, забравшее жизнь Йели.

Ульфгрим чувствовал это.

7.

Пока они поднимались, Алва несколько раз пыталась достучаться до Ульфгрима. Но черный волк словно оглох, стремясь к вершине как одержимый.

Мюрквид шумел и перекатывал бесформенные тени, а еще порождал обкромсанный лунный свет. На верхушке холма пульсировала чужая злобная воля. И там, наверху, она, словно флагом, размахивала спиралевидным облаком. Но кто сказал, что эта сила принадлежала Мюрквиду?

Дольмен покрывали следы когтей. Алва ставила на волка – волка-близнеца Ульфгрима. А еще дольмен пах подсохшими ягодами. Здесь злоба осязалась как напоенный электричеством и влагой воздух во время грозы.

По земле прошла дрожь. Плиты, выстилавшие территорию вокруг дольмена, тихо клацнули. Из чащи донеслись стоны. Стоны были ужасными, словно рты, исторгавшие их, почернели и прогоркли, полнясь соками смерти. Ульфгрим к этому моменту взобрался на дольмен и теперь затравленно осматривался.

Первым из чащи выбрел тучный подросток.

Его кожа отливала трупной чернотой и примесью молока. Голова покачивалась на руках, державших ее в районе плеч. Одежда была самой обычной.

– Где мой братишка, русский мальчик? – прошептал покойник, злобно кривляясь перекошенным лицом. – Где Андеш? Он ненавидит бобы с сигаретным пеплом. Почему ты забрал его у мертвых?

Алву передернуло от ужаса. Это был Франк Нурдли, один из детей Лиллехейма. Следом, расшаркиваясь, выползали другие. Показался худой мужчина с очень знакомым интеллектуальным лицом, беременевшим тьмой.