Лиловый рай. Роман. Том первый полностью

В студию Майкл пришёл не сразу, а после того, как потерпел ещё одну неудачу – с фотографированием самого себя. Сначала он фоткал себя на смартфон, но результат показался ему ужасным. Тогда Майкл решил попробовать сделать снимки в кабинке моментальной фотографии. Он даже выбрал один из них, чтобы приложить к резюме, но передумал, потому что на схваченных дешёвой плёнкой мгновениях вдруг наглядно проявилось всё, что он тщательно скрывал в первую очередь от самого себя: и одиночество, и обострившаяся в джунглях громадного города вселенская тоска.

Пришлось рвать в клочья чёрно-белую правду и искать профессиональную студию.

Студийные снимки показались Майклу неестественными, а он сам – сахарным до тошноты.

– Ты снимал меня или рождественский пирог? – нахмурившись, спросил он с выражением брезгливого недоумения на лице, когда просмотрел готовые фотографии.

Еле живой к тому времени от обрушившегося на него испытания фотограф предложил повторить сессию, чтобы добиться лучшего результата, но получил отказ.

– И так сойдёт, – махнул рукой Майкл и уже почти ушёл из оформленной в минималистском стиле студии, но передумал, вернулся, снял очки и, приблизив своё лицо к лицу фотографа, прошептал:

– Чувак, не вздумай вывесить где-нибудь мою рожу. Ни в Сети, ни в реале. Если ослушаешься, я тебя сожгу вместе с твоей говённой студией, и никто не сможет меня остановить, даже Господь собственной персоной. Ты понял, чувак?

Фотограф промолчал. Было видно, что говорить он не в состоянии, и Майкл неожиданно для себя разозлился.

– Что, сфинктер свело, мать твою? – спросил он совсем в стиле Мартышки Нила. – Потерпи. Я сейчас исчезну, и ты сможешь расслабиться.

И, небрежно потрепав крепыша по ухоженной щеке, ушёл, насвистывая какой-то известный лишь ему одному замысловатый мотив, но в очередном приступе самобичевания, столь характерном для одиноких людей, поведение своё осудил и даже хотел вернуться и попросить у фотографа прощения, но так и не вернулся.

И долго улыбался, получив на все пять разосланных резюме ответы с приглашением посетить такой-то офис по такому-то адресу для дальнейшего обсуждения перспектив сотрудничества.

– Вот зачем я вам? – смеясь, спрашивал он воображаемых работодателей. – Я же ничего не умею.

Он даже не мечтал о карьере модели, отлично зная, что, если захочет сделать её, перед ним откроются двери любого агентства.

«Нет, господа, без меня, – с вызовом глядя на себя в зеркало, думал он. – Я не готов с вами общаться. Я вообще ни с кем не готов общаться».

Он, конечно же, слегка лукавил, потому что общаться был готов. Но не с людьми, а с городом.

Роман Майкла с Нью-Йорком начался в тот день, когда он прилетел в него. Была поздняя весна, и осмелевшее солнце уже вовсю проникало в узкие городские расщелины и выкладывало на улицах и в переулках свой лучистый узор. Отражались в стёклах жёлтых такси умытые в преддверии наступающего тепла небоскрёбы, шумели разноголосицей и множеством наречий высыпавшие на свежий воздух жители многочисленных кварталов, гремела музыка уличных оркестров, и летела в поисках дислокации пыльца с цветущих деревьев.

– Нью-Йорк, я люблю тебя! – шёпотом кричал задыхающийся от незнакомой прежде энергии Майкл, и ему казалось, что он слышит, как отзывается на его восторг живущее среди высоток эхо.

Город тут же ответил ему взаимностью, развернул многоликую, устремлённую ввысь силу, обрушился каскадом звуков, опьянил множеством разных запахов, опутал сетью больших и малых дорог, разлетелся на тысячи неповторимых лиц.

К вечеру, уставший и переполненный впечатлениями, он нашёл гостиницу, в которой смог остаться наедине с пришедшими в смятение мыслями. Он почти не спал в ту, первую ночь. Но не только потому, что был переполнен эмоциями. Гостиничный номер оказался не очень чист, по полу сновали тараканы, и дрожащий от брезгливости Майкл просидел на кровати с поджатыми ногами до тех пор, пока предательский сон не сморил его. С тех самых пор он никогда не ночевал в сомнительных местах и никогда не заселялся во вновь снятую квартиру сразу. Загрунтовывал все дыры и щели в полу и стенах, травил насекомых, делал тщательную уборку, быстро клеил новые обои. И никогда не забывал договариваться заранее о своих действиях, если выбор падал на квартиру, а не на мотель, и не заселялся, если хозяева по каким-то причинам отказывали ему. И пользовался только одноразовым бельём и такой же посудой.

Уже очень скоро он вернул обретённый ещё в детстве, но подзабытый за годы взросления навык прятаться в толпе, быть песчинкой среди миллионов других таких же песчинок, растворяться без следа в пустынных тёмных подворотнях и исчезать из пропитанных непредсказуемостью ситуаций вокруг него. И любил часами сидеть на лавочке в каком-нибудь парке, разглядывая узор листьев на ближайших деревьях и скармливая припасённые орешки юрким белкам.