Жизнь у неё не вся ещё прожита,
Ошибок нет непоправимых.
Но…
Как порванную нитку ни вяжи ты,
А узел остаётся всё равно.
Он опять нацедил
Для себя валерьянки в стакан.
Он сегодня опять
Дребезжит,
Как плохая гитара.
Твой владыка сегодня
Опять не в себе,
Ватикан —
Государство всесильное
В сорок четыре гектара.
Он отводит глаза
От спасительных прежде высот —
Тех,
Откуда непрошенно
Звуки летят неземные.
Звук за звуком летит,
Словно пуля за пулей,
В висок —
Новорожденных спутников,
Дерзких, земных,
Позывные.
Озорная собака,
Облаяв богов в небесах,
Подрывает сегодня
Навечно
Престиж Ватикана.
Ватиканская ночь…
Молчаливо стоят на часах
Двести два допотопных,
Закованных в сталь
Истукана.
Ватиканская ночь…
Снова челюсть хрустит от зевот.
Но теперь не до отдыха,
Поднята на ноги пресса.
Папа Римский к себе
Пожилого монаха зовёт —
Фанатичного,
Умного
И делового професса.
— Мы теперь, о заблудших
И денно и нощно скорбя,
Ни о чем о другом
Преждевременно думать не вправе.
Подойди ко мне, сын мой,
Благословляю тебя
На святые деяния,
К вящей божеской славе.
Папа стиснул ребристый
Костлявый кулак
До того,
Что слетела с лица
Восковая елейная маска:
— Чтобы смять коммунизм —
Мы должны опровергнуть его! —
И монаха заставил
Читать сочинения Маркса.
Под бровями монаха
Мерцает недюжинный ум,
Фанатичная воля
Души неспокойной, но честной.
Совершает он «подвиг»,
Мрачнея от путаных дум,
Отрешившись от мира
За стенами келейки тесной.
За страницей страницу
Листает, натужно сопя,
«За» и «против» пытаясь
Поднять на своём коромысле.
Но потом, увлекаясь,
Негаданно вдруг для себя
Покоряясь
Другой,
Удивительной логике мысли,
Перелистывал книгу он,
Жизнь вспоминая свою,
Словно нищий,
Считающий
В ветхой лачуге манатки…
Да, сознанье его
Подчинялось его бытию…
Но теперь пробуждалось
Другое сознанье в монахе.
Да и что из того,
Что сейчас у него на счету
В «Банноди́ Санто Спирито»
Бешеных денег в избытке!..
Он внезапно слепую
В себе ощутил нищету,
Понимая, что с детства
Духовно обобран до нитки.
Теперь она уже почти стара.
Она ещё с поры щенячьей помнит
И запах запыленного ковра,
И мебель холостяцких тесных комнат.
Хозяина лишь только одного
Она на белом свете признавала.
По вечерам, прильнув к ногам его,
Ему ладонь тяжёлую лизала.
А ежели ее хозяин к ней
Домой не возвращался слишком долго,
Она ложилась около дверей,
Лобастая,
похожая на волка.
. . . . . . . . . . . . . . .
Вот и теперь:
темнеет, скоро ночь.
Она одна. Стучат часы устало…
Но вдруг — шаги,
такие же точь-в-точь,
Как у ее хозяина.
Привстала,
Прислушалась.
Хозяйский шаг тяжёл…
И тут она почуяла тревожно,
Что кто-то за хозяином прошел
Походкой торопливо-осторожной.
Он не один. С ним женщина пришла.
В красивые глаза нежданной гостьи,
Как искры, вдруг
метнулись из угла
Глаза собачьи, жёлтые от злости.
Хозяин резким словом, как кнутом,
Обжёг её:
— На место, пустолайка! —
И показал на женщину потом:
— Люби её. Она твоя хозяйка.
Собака здесь жила немало лет.
Она ещё с поры щенячьей помнит,
Как пахнет непокрашенный паркет
И мебель холостяцких тесных комнат,
Как пахнет к сапогам прилипший снег,
Когда домой является хозяин,
Полярный лётчик,
сильный человек,
Который так сейчас неузнаваем.
Она привыкла к запаху дохи,
Висевшей там, где надо и не надо…
Но не дохою пахнули духи,
И не паркетом пахнула помада.
Наряд хозяйки необычно пёстр,
А голос очень ласковый и мирный:
— Смотри-ка, у тебя красивый пёс…
Вот это, понимаю, страж квартирный! —
Но раздалось из дальнего угла
В ответ на это
злобное ворчанье.
Хозяйка за хозяином пошла,
Пожав непонимающе плечами.
Покой квартиры с той поры исчез.
Скрестились, как невидимые шпаги,
Две ревностные силы двух существ:
Любовь жены
и преданность собаки.
. . . . . . . . . . . . . . .
Хозяин, теребя короткий ус,
Во время воскресений беззаботных
Присваивал супруге, как индус,
Ласкательные прозвища животных.
И как бы в подтвержденье этих слов
В ответ она мяукала устало…
А, как известно испокон веков,
Собаки кошек любят очень мало.
Да, это так.
Иначе почему ж
Собака оживает, чуя только
Тот день, когда
её хозяйки муж
В далёкий рейс отправится надолго…
В такие дни становится нежней
Хозяйка с ней.
С хозяином — тем паче…
Но мало что на свете есть верней
Врождённой интуиции собачьей.
Хозяйка мужа к двери подведёт,
А проводивши, к зеркалу метнётся,
Подправит губы, брови —
и уйдёт,
Как в прошлый раз, до ночи не вернётся.
Куда уйдёт?
К кому уйдёт она?
Зачем она уйдёт? — не всё равно ли!
Собака вновь останется одна
Обдумывать свою собачью долю.
Одной спокойней.
Раз-другой вздохнёт,
Припомнив все обиды и тревоги.
Квартиру молчаливо обойдёт
И молчаливо ляжет на пороге.
. . . . . . . . . . . . . . .
Темнеют окна. Скоро будет ночь.
Она одна. Часы стучат устало…
Но вдруг — шаги.
Такие же точь-в-точь,
Как у её хозяйки.
Тихо встала,
Насторожённо вслушалась она,
Расширились глаза её, желтея:
Хозяйка шла,
но только не одна,
И только не хозяин шёл за нею.
Открылась дверь.
Они вошли вдвоём.
В прихожей выключатель сухо щёлкнул…
Хозяйка прошептала:
— Вот мой дом, —
Губам мужчины подставляя щёку.
— Иди за мной. Собака? О, пустяк!
Не беспокойся, это не опасно. —
Собаке же она сказала так:
— Люби его. Он мой знакомый. Ясно? —