Солнце катилось во дворы Красной Пресни, раздраженный румянец заката предвещал ветреный день. Лия была дома, и Тагерт поехал на Флотскую. Увидев его посеревшее от расстройства лицо, она возмущенно сказала:
– Послушай, душа моя, ну что ты себе жить не даешь?
Это «душа моя» было бабушкино, и Тагерт, глядя на возлюбленную, вздохнул. Лия принялась расхаживать по комнате, иногда приближаясь к нему, чтобы погладить по голове, встать на колени и заглянуть в глаза, попытаться пальцами растянуть его губы в улыбку. Лия была другим, лучшим лицом его волнений. Он хотел бы воспринимать свое положение так, как понимала его Лия. Но для этого нужно быть прямее и моложе. Не одно ли и то же – честность и молодость?
Даже не глядя на любимую, Тагерт понимал, что она за него переживает, готова броситься в бой, чувствовал, как горят ее щеки. От возмущения Лия так хорошела, что нельзя было, посмотрев на нее, оставаться несчастным. Вот он и не смотрел. Лия снова остановилась напротив него:
– Ты будешь каждый день приходить в дурацкий университет и любоваться на эти хари? Они тебя и расстреляли бы, если начальство поручит.
– Ну уж.
– А ты думал? Перестройка перестроила что-нибудь? Ни грамма. По радио да в газетах шуршит новое что-то, а люди, как бабушка говорит, по той же цене, с тем же артикулом.
– Лия, я же не спорю. Но есть нюансы.
– На этом заседании выговор, на другом уволят, на третьем к стенке поставят. Как ты с ними работать собираешься?
– А я не с ними работаю. Я с вами.
– Ну и чучело же вы, Сергей Генрихович! Не знаю, как это по-латыни.
Лия иногда переходила с «ты» на «вы» и обратно, не потому что сбивалась – ей нравилось снова и снова забавляться этим переходом.
– Ты права, права, права… – соглашался Тагерт безрадостно.
– Что ты мычишь, как заблудшая корова!
– Потому что есть тонкости. Потому что все сложнее, чем кажется.
Проклятое, несчастное положение: куда ни ступи, оступишься. Главное и непроизносимое, что связывало его с университетом, – подчинение маленькой, но верной славе, которой овеяна жизнь всякого преподавателя, любимого учениками. Невозможно было объяснить Лии, как он зависим от любви. От той, которой любила его Лия и которую он сам чувствовал к ней. Но Лиина любовь не на пустом месте взялась. Она выросла на почве тысяч любовей, которые горели, перегорали, истлевали, напластываясь вокруг. Университет – студенческая его часть – тучная любовная нива, к которой Тагерт привязан корнями своей слабости. Впрочем, отчего же слабости? Разве он сам не любит всех, кто видит, слышит, понимает его, кто смеется, удивляется, спорит, кто делает его жизнь живее? Разве не признателен он всем сердцем этим мальчикам и девочкам, которые готовы вместе с ним изучать латынь, себя и друг друга?
Любовь эта – не столько притяжение пола, сколько – восхищение, благодарность, радостная искренность, вечный вызов и родственная привязанность всех ко всем. Лиина любовь вспыхнула от искр, там и здесь танцевавших вокруг. Ее заразили этой любовью, почти беспредметной, практически беспричинной – молодость так легко удивить, привязать и влюбить. А девочка в силу таланта, дурости и ревности превзошла всех остальных. Обскакала, победила, ухватила – всем на зависть. А Тагерт? Что Тагерт? Если бы не Тагерт, был бы кто-то другой. Так уж устроена университетская жизнь: студенты и студентки влюбляются – иногда друг в друга, иногда в преподавателей, иногда в кого-то еще. Университет – залежи любви. Тагерт и Лия нашли друг друга. Что ж, раз так складываются обстоятельства, теперь можно уходить? Почему же Тагерт продолжает держаться за университет? Не потому ли, что это место насквозь прогрето любовью к нему, а что будет на всяком новом месте, неизвестно?
«Да тебе-то на что? У тебя уже есть Лия! Мало ее любви? Нет, разумеется, нет». И все же отлучать себя от омолаживающего тепла студенческой привязанности, бежать из мифа, в котором тебя назначили главным, холодно и заунывно. Глядя на раскрасневшееся, взволнованное Лиино лицо, Тагерт чувствовал себя неразоблаченным предателем.
Для обсуждения слова «любовь» собралось человек тридцать. Такого в «Дефиниции» не случалось никогда. Явился и Миша Горецкий – не ради любви, а из любопытства к новым людям. Миша, худенький брюнет с озорными глазами, готовый за компанию смеяться, танцевать, идти на митинг или в поход, учился на первом курсе, но знал уже половину университета. Он и в «Дефиницию» решил заглянуть, потому что об этом на неделе говорили несколько человек. Не то чтобы тема любви совсем не интересовала Горецкого. Просто он не видел смысла теоретизировать на эту вполне понятную тему.
