На собрание риторико-философского общества он явился одним из последних. Все столы в двадцать второй аудитории были сдвинуты со своих мест, образовав нечто вроде пентагона. Большинство присутствующих составляли девчонки, о которых и не подумаешь, что им есть дело до любви. «Напряженные такие, как на олимпиаде, – подумал Миша. – Хотя, вон Влада. И нарядилась-то как! Как будто это не риторико-философский кружок, а свидание. Ага, Антон Махов. Тоже мне любовник-теоретик». Миша едва не рассмеялся.
Дверь отворилась, вошел Тагерт, латинист. К Тагерту в университете относились по-разному. У него полно поклонников и особенно поклонниц, но многие его и недолюбливают – кто-то за незачеты и пересдачи, кто-то за вечную улыбку, кто-то за ту самую армию поклонниц, а некоторые – просто так. Бывает же, что человек нравится не за что или неприятен без причины. Сегодня латинист не улыбался. Он озабоченно оглядел негромко гудящую аудиторию, осторожно пробрался куда-то в угол и оттуда (многим пришлось повернуться) сказал:
– Что же, друзья, давайте начинать. Итак, вы выбрали слово «любовь». Любовь, люблю, любимый, нелюбимый… Мальчик любит маму и шоколадное мороженое. Пьер Безухов любит Наташу, герои кино занимаются любовью – нет бы спортом заняться. Выходит, в любви признаются миллионам предметов и само слово растягивают или разрывают на десятки значений. Одно из самых сомнительных слов в любом языке. Столько людей и столько раз употребляли его не по делу, что оно могло бы и вовсе утратить смысл. Но не утратило. При этом слово «люблю» часто – оборотень. Вся ложь, все лукавство рода человеческого перепачкало его снаружи и изнутри, а вот поди ж ты: в какое-то мгновенье оно все-таки является в божественной чистоте и в трагическом свете верности. Итак, кто из вас попытается дать определение слову, которое все понимают по-разному?
Первокурсница Нина Трощук, оглянувшись, подняла руку. Побледнев, она прошептала:
– Любовь – это сильная привязанность.
– Насколько сильная? – быстро спросила Маша Солоневич, насмешница и оппонент для всех, с кем ей случалось разговаривать.
Нина пожала плечами.
– Вот я привязана к воздуху, которым дышу, – продолжала Солоневич; теперь стало заметно, что на крупных зубах у нее поблескивает поясок брекетов. – Получается, у нас с воздухом любовь?
– Мы же говорим: «Ты мне нужен, как воздух», – возразила Лиза Никульшина; сегодня она была в белом свитере, белых брюках, белоснежных кроссовках. – По-английски есть такое выражение: ты отбираешь мое дыхание, you’ve take my breath away. Это тоже про любовь, между прочим.
– Поэзия это все, ерунда! – насмешливо сказала Маша Солоневич. – Если любовь так же физиологически необходима, как дыхание или кровообращение, чем объяснить, что в мире преспокойно живут миллионы нелюбящих людей?
– Почему физиологически? Я не говорила «физиологически».
Горецкий, который никому пока не признавался в любви, подумал, что все здесь: Лиза, эта первокурсница, вероятно, говорят о каких-то собственных историях – о чем еще можно говорить так пристрастно? А Машка Солоневич никогда не влюблялась, поэтому отрицает любые определения любви: мол, если со мной такого не происходило, значит, не такая это ценная вещь, ваша любовь. Интересно, что скажет Влада. Горецкий еще раз посмотрел на нее. Нарядная, но какая-то поникшая. Чем она расстроена?
Тем временем ведущий из своего угла предложил «очертить линию» и отсечь от любви все ложные смыслы. Руку поднял Антон Махов, Мишин однокурсник. Все в Антоше какое-то рыхлое, подумал Горецкий: длинные слипшиеся волосы, неспортивная фигура, вечно сонные лицо, голос и молчание. Причем если Антон молчит, кажется, он молчит о чем-то странном и идиотском. А когда откроет рот, думаешь: лучше бы уж молчал. Но Махов заговорил:
– Любовь – это, мне кажется, как договор дарения. Я дарю себя девочке или женщине… – По аудитории порхнули смешки. – А девочка дарит мне себя. Ежедневно и на всю жизнь.
«Хорош подарок, – подумал Миша и опять едва удержался, чтобы не фыркнуть. – Поглядел бы я на эту девочку».
– Хочешь сказать, что мужчина теперь в собственности женщины, а женщина – в собственности мужчины? – насмешливо спросила высокая девушка с мелкими чертами лица, сидевшая во втором ряду недалеко от окна.
Антон кивнул с таким простодушием, что Горецкому стало его жалко. Девушка же продолжала:
– А сам себе он уже не принадлежит – этот мальчик или там мужчина?
– Он себя полностью доверил женщине, – важно отвечал Антон.
– Вот и дари себя такому, который собой не владеет, – фыркнула девушка.
Горецкий посмотрел на Тагерта. Тот сидел, погруженный в какие-то невеселые мысли. Но вот он поднял глаза на Антона, перевел взгляд на долговязую насмешницу и произнес:
– Напрасно смеетесь, Светлана Константиновна. У влюбленных и правда с самообладанием непросто. Ну а сами вы что думаете?
Светлана Константиновна передернула плечами:
– Я вообще послушать сюда пришла про всяких там ваших бабочек в животе.
