Гальяш часто замигал, прочистил горло и, нехотя вытащив из-за пазухи, подал перстенек Ирбену. Тот коснулся меди самыми кончиками пальцев – и перстенек с лисицей вспыхнул ярким белым огнем и снова сделался медной прядью. А та, волос за волосом, постепенно развеялась по ветру.
Пока на ладони Гальяша совсем ничего не осталось.
– А если… – глухо проговорил Гальяш. – Когда я все-таки научусь… Когда уже хорошо буду уметь… Можно я как-нибудь приду увидеться? Чтобы… ну…
Он не смог договорить. Впрочем, Ирбен понял его и так и согласно наклонил рыжую голову.
– Камни в прощах поют и слушают, братишка, – произнес Ирбен очень серьезно. – И… мы слушаем тоже. Всегда. Так что… я буду слушать. И ждать.
Это и вправду было прощание. Жесткий комок застрял в горле, но Гальяш, потянув носом, с собой кое-как справился, только сильнее сжал в пальцах простую пастушью дудочку – подарок старой вышивальщицы.
– Я… – пообещал сипло, – однажды я приду.
Ирбен, мягко улыбнувшись, кивнул на веселый ярмарочный люд, на слушателей, которые застыли в безвременье, всё еще требуя песен.
– Ждут же! – шепнул он весело, слегка толкнув Гальяша в плечо.
Рукавом Ирбен тут же отер лоб, размазав защитный знак, – и вдруг сам размазался, размылся, весь стал одним вздохом ветра. Всколыхнулись, снова приходя в движение, шатры, и флаги, и ленты, шевельнулись пышные юбки и перышки на щегольских шляпах, затанцевали воздушные змеи.
А Гальяш, вдохнув и выдохнув, вытер глаза тыльной стороной ладони и повернулся к тем, кто просил песен. И заиграл еще, и еще, и еще. Может быть, выходило пока не очень-то складно, не очень
Госпожа Котюба, которая, оставив товары и покупателей на дядьку Лавреня, отправилась искать непутевого сынка, так Гальяша и нашла. На том самом пятачке между шатрами, окруженного веселой толпой – и музыкой. И сама замерла, пораженная, не доверяющая. Слушала, всматривалась – и не узнавала сына, потому что привычно считала все эти дудочки да песенки глупостью и потерей времени: «Перебесится!..»
Но рябиновая дудочка пела в сыновьих руках, и что-то было такое в этом пении, а может, в сосредоточенном и немного отчужденном лице Гальяша, что у госпожи Котюбы заныло в груди, а из глаз так и брызнули слезы. Будто долго-долго накапливалось внутри что-то, собираясь в стылую ледышку из горечи, а теперь вот прорвалось, освободилось, вышло. И у госпожи Котюбы стало светлее на сердце, даже дышать было полегче.
Она подобрала медяки с песка, когда сын все-таки устал играть – вернее, когда у него онемели усталые пальцы. Матушка собирала монеты и удивлялась про себя, что, оказывается, люди за такое – за глупость, за дудочку! – согласны платить. Что люди за глупые песенки благодарны и что песенки эти, оказывается, кому-то нужны.
Это так удивило ее, что по дороге назад, к возу дядьки Лавреня, она молчала, только покрепче цеплялась за локоть Гальяша. Гальяш тоже молчал, опустошенный, усталый и сонный, и наконец-то мог не думать ни о чем. Рябиновая дудочка отдыхала у него за пазухой, и время от времени Гальяш осторожно касался ее рукой сквозь рубашку, чтобы убедиться, что она – здесь, что все вокруг наяву, не во сне. И тогда успокаивался.
Такой же сонный он сидел на возу вечером, когда возвращались, распродавшись, домой. Впрочем, несмотря на усталость, на блаженную пустоту внутри, он теперь замечал гораздо больше, чем раньше. Может быть, потому что теперь Гальяш куда внимательнее смотрел по сторонам, меньше сосредоточенный на самом себе.
Он рассмотрел и огненные переливы заката в небе, и черные шлемы дубов, которыми был обсажен старый тракт, проложенный князем Олелькой в незапамятные времена. Он замечал и другое – скажем, как дядька Лаврень смотрел на матушку и как госпожа Котюба то и дело рассеянно, бездумно клала дядьке руку на плечо, словно ища в нем опоры. Все это, ясное дело, существовало и раньше, но Гальяш попросту не видел того, что есть, – или не хотел видеть. А теперь вот прозрел.
Поэтому через пару месяцев, в один из долгих осенних вечеров, он совсем не удивился, когда матушка, по-девчоночьи смущенная, взволнованная, торопливо начала говорить, что отец умер четыре года назад и вдвоем с Гальяшем им тяжеловато, так что ей кажется, будто…
– Лаврень – хороший, – спокойно и уверенно, как бы точку ставя в разговоре, ответил на это Гальяш, оторвавшись от своей дудочки. И сказал, в общем-то, чистую правду: немногословный дядька был неплохим человеком, да и, похоже, в самом деле любил матушку.
Госпожа Котюба задохнулась, покраснела гуще, пораженная до глубины души тем, что ее долгая мучительная тайна вовсе не тайна, оказывается. Ей, наверное, даже хотелось бы, чтобы Гальяш рассердился, заперечил. Чтобы появилась хоть какая-то зацепка, хоть какой-то повод остаться в привычной жизни.
