Дитер зажимает ладони между коленок. Я еще не видел его таким скованным. Похоже, он не знает, что мне сказать.
Думал ли он о той ночи у него в комнате так же много, как я? Странно, но когда я о ней вспоминаю, то не слышу слов и не чувствую боли. Но вижу себя с головой у него на груди, слушающего стук его разбитого сердца.
– Я начал посещать клинику, – говорит он спустя какое-то время. – Ну, из-за своей зависимости… и всего прочего. Черт, это так тяжело… – Он замолкает.
– Ты ходил в полицию? – Мне просто интересно.
– Ты хочешь, чтобы я пошел?
Я поднимаю глаза. Его лицо серьезно, взгляд напряжен.
Мотнув головой, я пожимаю плечами. Решать ему самому. Смерть Дашиэля была несчастным случаем. У него нет семьи, нет никого, кому следовало бы узнать правду, кроме… Донна – вот, кому стоило бы рассказать.
– Надо сказать Донне.
Дитер кивает.
– Донне?
– Девушке Винни. – Я знаю, что он знаком с Винни.
– Я расскажу ей. Если она позвонит в полицию… что ж, я это заслужил.
Он рассеянно постукивает по столу. Точно играет на воображаемом пианино. Может, он и правда умеет играть на нем, как Мики умеет играть на кларнете. Это вызывает у меня мысли о секретах, которые мы не знаем о вроде бы знакомых нам людях. О секретах, которые мы прячем в себе, об акулах, которые кишат внутри нас… Может, именно это и имел в виду Кукольник.
– Сначала я был уверен, что ты сам обратишься в полицию, и несколько дней просыпался от страха, что за мной скоро придут… но потом вдруг перестал убегать. Я подумал, придут, значит придут, понимаешь? Лучше потратить оставшееся время на то, чтобы сделать что-то… хорошее. Ну, или попытаться. Я знаю, я плохой человек. Я никогда не старался стать лучше… но теперь мне кажется, это единственное, что по-настоящему важно. – Он глядит на свои ладони. – Я не стану просить прощения и ждать чего бы то ни было от тебя, потому что этого недостаточно. Но мне правда жаль. И я до конца своей жизни буду раскаиваться и жалеть о стольких вещах, которые уже не исправить. Но я знаю, что должен смириться и научиться со всем этим жить.
– Мики в больнице, – говорю ему я, потому что и у меня есть вещи, которые надо принять.
– Что случилось? – Он выглядит искренне обеспокоенным.
– У него был сердечный приступ. – Моя левая нога отплясывает под столом джигу. Я сильно прижимаю ее рукой. Я весь день старался об этом не думать, но теперь, ощутив вспышку паники, достаю телефон. Проверяю, не звонил ли мне Бенджамин.
– Он поправится?
Я делаю долгий вдох.
– Он должен вернуться в Америку.
– И ты не хочешь, чтобы он уезжал, потому что он тебе нравится?
– Нет. Я люблю его, – шепчу я. – И хочу, чтобы он вернулся. – Потому что так надо, потому что у Мики нет визы, потому что ему нужна помощь в борьбе с акулами, которые пытаются его уничтожить, а Бенджамин хочет найти лучших врачей. Увидев, какой он с Мики, я стал ему доверять. Он любит его.
– Так поезжай вместе с ним.
От одной только мысли на меня обрушивается огромная, как в океане, волна. Мои пальцы задевают лежащее в кармане письмо.
– Может, когда-нибудь.
– Ты пришел, чтобы посмотреть, все ли у меня хорошо, да?
Я киваю.
– Я знаю, почему Даш любил тебя. Теперь понимаю.
Я встаю. Мне надо идти. Я по-прежнему не могу слышать о том, что Дашиэль любил меня, без того, чтоб не испытывать боль. Мне кажется, так будет всегда.
– Я не помню, благодарил ли тебя за то, что ты спас меня. Подозреваю, что нет. Пока, наверное, это не слишком заметно, но я стараюсь, Данни.
Я знаю, мы с ним никогда не станем друзьями. Но как бы там ни было, я рад, что зашел его повидать. Я рад, что Дитер останется у меня в памяти вот таким, а не лежащим на матрасе и сдавшимся.
– Ты можешь звать меня Локи. Я не против, – говорю я и закусываю губу.
***
Донна так и не ответила на мое сообщение, так что я ухожу обратно на тот берег реки. Свет меркнет, и пока я стою, склонившись над ограждением набережной, все становится серебристым, серым и золотым. Я думаю о лежащем в кармане письме. О том, что оно значит. Часы посещений в больнице заканчиваются в десять. Я обещал Мики прийти. Мне надо спешить, если я хочу успеть сходить в бассейн и вернуться обратно.
Но по какой-то причине я вновь поворачиваю не к бассейну, а на другую дорогу. На ту, что ведет к больнице, куда нас с Дитером увезли в день, когда мы упали в реку. К больнице, где работает Кукольник.
Я знаю, что зря это затеял. Знаю, что не всегда продумываю все до конца. Это старая навязчивая идея, и я не хочу поддаваться ей. Но все же я здесь.
Мне не всегда ясна моя мотивация, но, может, мне просто надо сказать ему, что он ошибался – что не все люди акулы, и что я не боюсь (боюсь, но другого). Если он существует за счет чужих страхов, я хочу, чтобы он знал: отныне моего ему не видать.
К главному корпусу больницы я не иду. У меня хорошая память на места, поэтому лабораторию я нахожу без труда, пусть я и был потрясен и испуган, когда видел это здание в прошлый раз.
