У меня нет воспоминаний о том, что случилось. Когда мне было одиннадцать или двенадцать, мой соцработник показала мне вырезку из газеты. Всего несколько слов, даже без заголовка – новость была не настолько важной.
Я. Мне тогда было около года. Дом, из которого меня унесли, был местным сквотом. Найти моих родителей так и не удалось, но я знаю, что был кому-то хотя бы отчасти небезразличен, раз о моем исчезновении сообщили в полицию.
Кем они были и кем являюсь я сам, я никогда не узнаю, но это неважно – прошлое осталось далеко позади. Если я и думаю о нем, то нечасто. Настоящее – вот, что имеет значение. И еще, может, будущее. И если я хочу, чтобы Мики был его частью, то наше будущее не может быть здесь. И таким.
Я медленно поднимаюсь на ноги. Я не держу на лис зла – они выживают, как могут. Как и мы все. И иногда мы, пусть не хотим, но раним дорогих нам людей. Скоро я раню Мики, хотя это последнее, что мне хотелось бы сделать. Я лишь надеюсь, что он поймет, когда я покажу ему, что у меня – впервые в жизни – есть план.
Осторожно, стараясь не потревожить плечо, я забрасываю свой рюкзак за спину, потом подбираю Микин портфель. Я не хочу оглядываться, однако оглядываюсь – в последний раз. Потом закрываю глаза и делаю вдох. Я никогда не привязывался к местам. Главное, чтобы там было безопасно, это единственное, что имеет значение.
Перед тем, как уйти из бассейна, я пришпиливаю к двери Майло записку, где рассказываю о лисах, о Мики и о том, куда я ушел. Я говорю ему, что надеюсь, мы увидимся снова. Я скучаю по нему, с его странными советами и необычным чаем.
Я снова пробую дозвониться Донне и, когда не получаю ответа, оставляю и ей сообщение. У меня странное ощущение, что они с Винни уехали, может, отправились путешествовать в какое-нибудь место, где они могут забыться.
***
До больницы я добредаю совершенно без сил. У меня болят ноги, и хочется одного: спать, спать, спать и не думать, потому что все вещи, о которых я вынужден думать, причиняют мне боль.
Когда я захожу в отделение, от часов посещений остается всего ничего. И Мики, и Бенджамин спят. Мики – свернувшись, как запятая, в кровати, а Бенджамин – примостившись на стуле возле него. Его голова наклонилась под неудобным углом, рот открыт.
Соколиный глаз, пока я прохожу мимо, улыбается мне, и я спрашиваю, можно ли поставить Микин портфель в какое-нибудь надежное место. Мики, услышав свое имя, сразу же просыпается.
На сей раз, когда я задергиваю шторки, Соколиный глаз не возражает. На самом деле ее зовут Сьюзан, но мне больше нравится звать ее Соколиный глаз. Когда вчера я сказал это Мики, он рассмеялся и ответил, что ей, наверное, нравится быть супергероем.
Я сбрасываю ботинки и заползаю на кровать рядом с Мики, обнимаю его и притягиваю к себе. Бенджамин продолжает спать.
– Ты в порядке? – шепотом говорит Мики.
– Теперь да, – тоже шепотом отвечаю я. Вжимаюсь лицом в его теплую шею, закрываю глаза и дышу им. Это все, что мне нужно. Когда мне станет чересчур тяжело, я знаю, что воспоминание об этом поможет мне продержаться.
– Я тоже… – выдыхает он. – Ты сделал все, что хотел?
– А ты?
Мики ложится на бок, ко мне лицом.
– Поговори со мной о том, почему ты не можешь поехать. – Я обещал ему, что мы это обсудим. – Я знаю, у меня, в общем, выбора нет, но я сказал Бенджамину, что, пока не поговорю с тобой, не стану ни на что соглашаться. Я знаю, что у тебя нет паспорта. Но с этим можно как-нибудь разобраться. У Бенджамина есть деньги. Если только… если только ты не хочешь, чтобы все было кончено. В смысле, я все пойму. Я так облажался… Не давай мне надежду, если ты…
Я обвожу его губы кончиком пальца.
– Помнишь то письмо?
– Которое ты написал мне в кафе?
Я киваю.
– Мне кажется, я ошибался. – Я не знаю, как лучше облечь это в слова. – Насчет планов и того, что я неспособен их строить. Иногда я думаю, что сделал свой мир таким маленьким, чтобы с ним было проще справляться, но я хочу, чтобы он стал больше. Я сам хочу попытаться стать кем-то большим. Ради тебя. Ради себя. Я хочу стать способным делать все то, о чем ты мне говорил.
Его ладони такие теплые, когда он берет в них мое лицо.
– Тебе не надо быть кем-то большим. Ты –
Я кладу поверх его пальцев свои, смыкая вместе наши ладони.
– А ты должен быть Домиником. Ты не можешь и дальше притворяться, что его нет. Такое нельзя отсечь от себя или заставить исчезнуть.
Он кивает, смаргивая слезы.
– Я знаю, – отвечает тихо, хотя выглядит так, словно предпочел бы не знать. – Но я не хочу садиться в самолет, зная, что ты со мной не летишь. Я боюсь, что никогда больше тебя не увижу. Я лучше сбегу и буду с тобой. Все равно, где.
