Мне так хорошо этим утром. Я и забыл, что у меня может быть хорошее настроение. Тоненький голос пилит меня, говорит, что нельзя позволять себе подобные ощущения. Когда я закрываю глаза, за моими веками, как всегда, Дашиэль, но сегодня я вижу только его улыбку.
Я стою в самой хорошей из душевых кабинок и медленно лью на свое голое тело теплую воду. Думаю о Мики и вижу, что мой член начинает твердеть. Я смотрю, как он торчит из меня. Чувствую рывок внизу живота:
***
Когда я ухожу, в бассейне стоит тишина. Еще рано, а Майло всю ночь прокричал.
Банка супа снаружи так и осталась нетронутой. По-видимому, лисы ушли.
Я сворачиваю на главную улицу. Хочу что-нибудь сделать, что вызвало бы у Мики улыбку.
Минут пять я стою перед дверью китайского цветочного магазина, настраивая себя на то, чтобы войти и спросить Цветочницу, не нужно ли что-нибудь починить. Цветочница плохо говорит по-английски, и в ее присутствии мне всегда немного не по себе. Она старается смотреть мне в лицо, от чего мне в свою очередь еще сильней хочется спрятаться. Но мне очень нужно раздобыть для Мики цветы. Мне кажется, он улыбнется, увидев их. Как-то раз я подарил Дашиэлю ромашки, которые нарвал в парке, и он потом весь день улыбался. Но сейчас зима, и цветов в парке нет.
Когда я открываю дверь, звякает колокольчик, и Цветочница кричит из подсобки, что сейчас подойдет.
Внутри так замечательно пахнет. Здесь сотни цветов, в этом крошечном помещении около железнодорожной станции. Вдоль стен расставлены в пять-шесть ярусов около пятидесяти черных ведерок, и в каждом по нескольку букетов цветов.
– Что надо? – спрашивает Цветочница, широким шагом направляясь ко мне.
Она резкая, отчего мне еще сложней разговаривать с нею, но я видел ее с другими людьми и знаю, что она такая со всеми.
Всегда, когда я вижу ее, я ожидаю, что она окажется выше. Ее макушка едва достает мне до плеча. По сетке тонких морщинок и седине в черных волосах, которые она затягивает в пучок, можно предположить, что ей почти столько же лет, сколько Майло.
Я делаю глубокий вдох.
– Ц-цветы, – говорю, заикаясь. – У вас есть что-нибудь починить? – Я несколько раз чинил для нее всякое разное, и она расплачивалась со мной вкуснейшей домашней китайской едой.
– Чинить нечего. – С руками, сложенными на груди, она оглядывается на цветы. – Сейчас был завоз. Ты помогай. Получишь цветы.
Пока я занят разгрузкой, она о чем-то болтает с водителем. Я в общем-то не прислушиваюсь, плюс они говорят слишком быстро – и не разобрать ничего, но подозреваю, что часть слов на китайском.
На то, чтобы выгрузить все ведра с цветами, у меня уходит минут сорок пять. Когда я заканчиваю, Цветочница вручает мне коробочку тушеного мяса с пельменями.
Мою грудь стягивает разочарование. Она забыла, что я просил ее о цветах.
– Спасибо, – говорю я. Я голоден.
Качая головой, Цветочница чуть ли не подталкивает меня к магазинной витрине.
– Выбирай. – Она показывает на нижний ярус, где стоят пышные букеты симпатичных цветов всех оттенков розово-белого. Такие можно встретить где-нибудь на холмах. – Два букета бери. Ты хороший работник. Твоей девушке повезло. Так и скажи ей. – С этими словами она резко разворачивается и уходит.
Я хочу поправить ее – люди всегда предполагают самое очевидное, – однако не поправляю. С головокружительным ощущением в животе я выбираю два букета цветов – один белый и один розовый. Потом выхожу на улицу и с полными руками отправляюсь к реке, к адресу, который написал у меня на ладони Мики.
Глава 19
Порой серьезные вещи случаются, когда меньше всего ожидаешь
Я иду мимо Баттерси-парка и думаю о вчерашней ночи, о Мики, о Кукольнике, о том, заходит ли он когда-нибудь так далеко и перебирается ли на тот берег реки.
Смотрю на Пагоду. При дневном свете она выглядит совершенно иначе.
Впереди виден мост Челси – сплошные линии и треугольники. Под солнцем река ярко горит и блестит, как стекло. Глазам больно, и я прищуриваюсь.
Я еще щурюсь, когда замечаю с другой стороны перил нависшую над водой фигуру. Моргаю, решив, что мне померещилось, но фигура остается на месте.
Наверное, это балуются подростки. Кто-то кого-то взял на слабо. До мутной, холодной Темзы – добрых пятьдесят футов. Если не сломаешь шею от удара с водой, то легко утонешь от холода или от шока. Но поблизости никого больше нет, кроме нескольких человек, приехавших на электричке, которые перебегают дорогу, равнодушные ко всему, кроме своих собственных дел.
До меня начинает доходить, что происходит, скорее всего, ровно то, чем оно кажется – что кто-то, стоя на кромке моста и держась за перила, готовится их отпустить и упасть. Человек высокий и жутко худой, с кудрявыми волосами, похожими на парик.
На парик Дитера.
Дитер?
