Река становится огромной, как расползающаяся тьма. До нее не так далеко, как я думал. Мои руки болтаются как бесполезные плети, плечо онемело. Внутри, должно быть, что-то разорвалось. Я не чувствую боли до момента, пока не ударяюсь о поверхность воды – твердую, будто бетон. Теперь боль повсюду, и все становится мутным и смазанным по краям. Я пытаюсь двигаться, но мое тело переживает шок, весь воздух исчез. И пока темная вода обволакивает нас и тянет на дно, я думаю не о последних словах Дитера, а о цветах, которые оставил на тротуаре. О цветах, которые я хотел подарить Мики, чтобы он улыбнулся.
Глава 20
Паника
Я должен бороться.
Оглушительный всплеск – и ветер бьет мне в лицо, свет слепит, и я хватаю воздух глоток за глотком. Мир слишком яркий. Что-то продолжает тянуть меня вниз, и мне приходится изо всех сил сопротивляться, чтобы удержать голову над водой. Ботинки, наверное. Они тяжелые, топят меня. Скинуть их невозможно, но дело не только в ботинках – я что-то держу. У меня в кулаке зажат материал.
Из последних сил я тяну его тело наверх.
Когда Дитер появляется на поверхности, на его обмякшем лице нет признаков жизни. Кудрявый парик исчез, теперь его голову облепляют светлые пряди его собственных тонких волос.
Сколько мы пробыли под водой?
Одной рукой обхватив его, я отчаянно бултыхаюсь, но мы все равно снова и снова уходим под воду. Наша одежда слишком тяжелая. Я плохо умею плавать, и мои силы быстро заканчиваются. От второй руки нет никакого прока – я ничего не могу ею делать. Я выдохся. У меня не осталось энергии. Но я обязан бороться, брыкаться, я обязан выталкивать нас на поверхность и не давать утонуть. Ни о чем другом я не думаю. Я не слышу рева крови в ушах. Мое сердце бьется так сильно, что ребра болят каждый раз, когда я пытаюсь вдохнуть и откашляться от воды. Я не могу даже сфокусировать взгляд, чтобы определить, куда плыть, и каким-то образом доставить нас к берегу.
Не знаю, сколько я так барахтаюсь. Кажется, целую вечность.
Я не замечаю, как к нам подплывает шлюпка, и потому, когда чьи-то руки вытягивают Дитера из моей хватки, от шока прекращаю брыкаться и на мгновение ускользаю под воду. Однако не глубоко – вокруг моих плеч и груди обвиваются сильные руки и, выдернув меня из воды, затаскивают в оранжевую спасательную шлюпку. Я открываю рот, пробую вскрикнуть от боли, но в моих легких нет воздуха. Меня переворачивают на бок. Из меня выплескивается вода, я кашляю, кашляю, кашляю.
Когда я перекатываюсь на спину, то вижу двоих мужчин в спасательных жилетах, которые склонились над Дитером. Один ритмично давит ему на грудь, второй сжимает прозрачный пакет, прикрепленный к прозрачной маске, которую он держит над безжизненным лицом Дитера.
Один из мужчин, удерживая меня на месте, что-то кричит, и шлюпка, дернувшись, с ревом заводится. Она почти не подпрыгивает, разрезая поверхность воды. Несется так быстро, что все вокруг размывается.
В плече тупо пульсирует боль. Кто-то держит меня, задает мне вопросы, но с тем же успехом этот кто-то может щебетать хоть по-птичьи – я не понимаю его. У меня не получается думать. Мозг говорит, что я в безопасности, но глаза закрываются, и я будто бы уплываю. Я плыву между явью и сном. Не чувствуя ничего.
Может, это и есть смерть? Странно, что я не испытываю печали.
Что-то дергает меня за плечо, и от боли мир опять становится четким, но всего на секунду. Меня кладут на носилки, потом заталкивают в «скорую», а потом все исчезает.
***
Я прихожу в себя. Я лежу. В плече ощущение, словно кто-то гвоздем приколотил его к полу. Попробовав шевельнуться, я ахаю. Больно. Веки такие тяжелые, будто зашиты.
Вокруг столько шума. Люди, хаос. Мне это не нравится.
– Все хорошо. Ты в больнице, – мягко звучит рядом со мной женский голос.
Я не люблю больницы.
Боль в плече едва выносима. Остальное тело словно избили металлическим ломом или переехали тяжелым грузовиком. Я концентрируюсь на том, чтобы открыть глаза и попытаться сесть.
Я в коридоре, лежу на носилках, на которых меня, очевидно, сюда завезли, а моя одежда мокрая и холодная.
Что-то случилось… что-то серьезное, но вспомнить, что именно, не выходит.
Мне улыбается женщина крайне болезненного вида в инвалидной коляске. Под ней небольшая лужица. Ее руки дрожат.
– Никак не придут за мной. – Она сконфуженно смотрит на лужицу, потом на меня, словно я почему-то должен почувствовать отвращение.
Я хочу успокоить ее. Сказать, что она не виновата, раз никто не отвез ее в туалет, но мой голос слишком ослаб. Не в силах перебороть слабость, я опять закрываю глаза. Я не сплю, но все как во сне. Кажется, будто я падаю. Мне страшно. Мне холодно, и я не хочу умирать.
