– Да, ты права, – кивнул Шелк в ответ на ее вопросительный взгляд. – Что и говорить, сумма немалая. С утра отправлюсь за жертвами – белой нетелью, если удастся ее раздобыть, и кроликом… вернее, несколькими кроликами для Киприды. И за черным агнцем с черным же петухом, обещанными накануне ночью Тартару. Но лед нужен уже сегодня, как можно скорее, и если ты, майтера, возьмешь заботы о нем на себя, я буду безмерно тебе благодарен.
– Для Киприды?.. Ладно, патера, я постараюсь.
С этим майтера Мрамор поспешила к дверям. Частые, торопливые, ее шаги прозвучали словно мягкая дробь барабанчика с жильной струной. Шелк, покачав головой, огляделся в поисках Гольца, но Голец, никем не замеченный, успел уйти.
– Если в Вироне еще имеется лед, она его отыщет, можешь не сомневаться, – заверил его Чистик. – Ты у нее учился, патера?
– Нет, и теперь жалею, что боги не послали мне в наставницы ни ее, ни майтеру Мяту. Вот только я совсем забыл попросить ее подыскать и тужениц… Ладно, туженицы потерпят до завтра. Что скажешь, Чистик? Поговорим здесь или ты предпочтешь отправиться ко мне, в обитель?
– Ты как насчет подкрепиться, патера? Может, поужинаешь со мной, а за ужином расскажешь, что ночью случилось?
– Боюсь, мне нечем будет расплатиться за трапезу.
– Я тебя пригласил, патера, и не позволил бы тебе заплатить при всем желании. Послушай-ка, вот чего скажу… – Чистик понизил голос до шепота. – Я в это дело замешан не меньше тебя. Кто тебе помогал? Я помогал, а значит, имею полное право знать, что да как: спрос-то с меня такой же.
– Само собой, само собой, – согласился Шелк, устало опускаясь на скамью возле дрог. – Будь добр, сядь. Стоя лодыжка болит уж очень. Сядь, и я расскажу тебе все что хочешь. Положа руку на сердце, мне даже нужно кому-нибудь рассказать, с кем-нибудь обсудить все это и многое другое. Все, что случилось сегодня. И мысль насчет ужина, по-моему, замечательна: ты мне становишься симпатичен, а голоден я ужасно, вот только ходить подолгу с такой ногой… словом, ценю твое великодушие, но, видимо, ужин придется отложить до лучших времен.
– Так нам совсем ни к чему до самой Орильи топать, патера. Тут совсем рядом, дальше по улице, есть замечательное заведение. Жаркого нежней и сочней, чем у них подают, ты в жизни на зуб не кидал, – заверил его Чистик, обнажив в улыбке прямоугольнички пожелтевших зубов, с виду вполне способных перекусить человеческое запястье. – Вот, скажем, угощу я голодного – вправду голодного авгура фартовым ужином, по-нашему, по-шпански: выбирай, что душа пожелает. Это ж считается за благое деяние, так?
– Думаю, да. Однако тут еще стоит подумать: вдруг авгур этого не заслужил.
– Ага. Учту.
Подойдя к гробу, Чистик откинул с лица усопшей погребальные пелены.
– Кто это?
– Дриадель, дочь Орхидеи. Прекрасная работа… но ты ее наверняка знал.
– Дочь?!
Отойдя от тела Дриадели, Чистик подхватил Шелка под локоть.
– Идем-ка, патера, идем. Будем время тянуть, придется ужинать в общем зале.
Орлицу Мускус заметил, еще не сойдя с пневмоглиссера. Устроившаяся на вершине расщепленной молнией сосны, могучая птица казалась черной фигуркой на фоне светлеющих небесных земель.
Смотрела она на кормовой стол, это Мускус знал точно. Кормовой стол в полулиге от себя орлица видела куда лучше, чем он – пальцы собственных рук. Проголодалась, должно быть, жутко: ведь, прежде чем учиться охоте, орлу, как и всякой охотничьей птице, нужно выучиться летать. Очевидно, бить ягнят ей в голову пока не пришло, но вполне могло прийти завтра – этого-то Мускус и боялся сейчас сильнее всего на свете.
Вмиг помрачневший, он обогнул виллу кругом. Сплошь облепленный мухами, ломоть мяса пролежал на кормовом столе весь день и почти засох. Лягнув стол, чтоб разогнать мух, Мускус вооружился вабилом и извлек из сумки мешочек дробленого маиса.
Раскрученное на шнуре длиною в пять кубитов, вабило запело, засвистело над головой.
– Хо, орля! Хо, орля!
На миг ему показалось, будто издали донесся негромкий звон бубенчиков на ее шее, но Мускус понимал: нет, это невозможно. Разбросав маис под самой стеной, он вернулся к кормовому столу, снова взмахнул вабилом и замер в ожидании. Час поздний… возможно, слишком поздний. Вскоре стемнеет, а в темноте орлица уж точно никуда не полетит.
– Хо! Хо, орля!
Насколько он мог судить, орлица вдали, на расщепленной сосне, не шевельнула даже перышком, однако в коротко стриженную траву у стены спорхнул, принялся клевать маис упитанный бурый лесной ткач.
Бросив вабило, Мускус присел, стиснул в обеих ладонях рукоять иглострела, оперся левым локтем о колено. Далековато для верного выстрела и света мало…
Лесной ткач рухнул наземь, вспорхнул, врезался лбом в стену, снова упал. Прежде чем подбитая птица успела взлететь во второй раз, Мускус схватил добычу и вернулся к кормовому столу. Здесь он распустил петлю на шнуре вабила, бросил красную с белым приманку под ноги, крепко затянул петлю на правой лапе лесного ткача и раскрутил его над собой, обдав все вокруг мельчайшими, почти незримыми брызгами крови.
– Ха, орля!
