Мама наконец ушла. Кажется, она плакала. Или померещилось? В моей полутёмной пещере не разберёшь (да, я ненавижу электрические лампы и частенько зажигаю ванильные ароматические свечи). Ладно, месяц можно подождать: пятнадцать лет терпела же. Решила, что после майских пойду, а сейчас госпошлину оплачу, пока копилку на фигню не растратила. Думаете, засомневалась? Нет, сменила имя в соцсетях, потом пошла в сбер и оплатила квитанцию, вдогонку заявление скачала, распечатала и заполнила. Амалия Финистова… Интересно, в школе вообще заметят, что я поменяла имя?
Кстати, к своей днюхе я дописала поэму.
Я писала поэму… про малодушие про подвиг про честность про любовь про родину про осколки про цинковые гробы про то что нет смерти о прощании о прощении… Собрала, кароч, все вечные банальности, без которых ну никак мне не живётся. Принесла в «Синтагму» и даже прочитала, первой вышла читать, мне даже казалось, что вот-вот разревусь, захлебнусь, разорвусь! Я вылезла в это проклятущее лито с недолеченной ангиной, которая меня накрыла, видимо, от стресса и плавненько перекатилась в адский ларингит. Очень литературно, нарочно не придумаешь: дописать поэму и замолчать, потерять голос. Да мне плевать, Анонимус, что ты сейчас скажешь: «Нарочно придумала ты этот ларингит, ради эффектного образа», но он правда был. Я сипела недели две, но всё равно с хриплым поломанным басом пришла читать, так даже лучше, мне по баклану!
И никто не заплакал. Ренат вздохнул, умник Тимофей сморкнулся в одноразовую салфетку по причине ОРЗ и хлебнул кофе, критик Милана (она учится в Лите) строчила в вотсапе, остальные глядели мимо: кто в шкаф, кто в пол, кто на кружку чая.
– Нет, Жень, это не годится, – сказал Ренат. – Ты нас не слышишь. Биться бесполезно, видимо. Ты же способная девушка, умная – и опять на те же грабли. Слушать невозможно, ничего нового, одни заезженные штампы. У меня всё.
Коллеги любезные от речей воздержались, пасибы. Как говорила тётя Сима, «нож в сердце по самую рукоятку» – это типа юмор у неё такой. Но мне не до юмора было абсолютно, ощущение, что из меня медленно, мучительно, нудно вытягивают жилы, нервы, высоковольтные провода… Хотели сразу и под наркозом – а не пошло, оно вросло намертво, только покалечили, теперь сочится по капле, утекает навсегда… Где-то в районе солнечного сплетения безумно больно, больно, чудовищно больно! Я ведь этим жила, за что меня? Досидела до конца, глядя в одну точку – чёрную кружку Рената с белой буквой R, и думала, что R – это вывернутая наизнанку Я. Это смеRть. Всё. Меня больше не осталось.
Потом спокойно со всеми попрощалась. Пошла в метро (нет, не топиццо, не дождётесь!). В дальнее. Одна. Как назло, по правилам банальных сюжетов, приехал военный поезд «70 лет Победы». И меня накрыло. Я сделала вид, что сплю, закрыла глаза и всё равно прорывались, просачивались слёзы – фу, позорище, в публичном месте! Но лучше не вытирать, не привлекать внимания, мало ли: может, просто глаза слезятся, конъюнктивит, и вообще, кому какое дело, а? Ну не могу, НЕ МОГУ я видеть лица на старых военных фотографиях… Неужели это всё тоже тупо, неактуально, затёрто до дыр, устарело, мертво, пропаганда, ф топку? Тогда что живо? Священная дырка от бублика?
А потом началась апатия. Отходняк. Мерзкое чувство, будто внутри тебя что-то сдохло и вот оно распирает, доводит до тошноты. Мне уже не больно в зоне солнечного сплетения – мне тупо. Мне никак. И вообще не мне. Я набита опилками и потрохами, как мозги Страшилы из сказки про Изумрудный город. (Или чем они у него были набиты? А, вроде соломой и булавками.) Я заморожена новокаином, как после стоматолога. Это не я. Это моя туша ещё ползёт куда-то, а я вымерла вместе со своими стишками, как ихтиозавр. В хлам, на мусорку, на запчасти… Тотальное отупение бык топогуб тупогубенький бычок у быка бела губа была тупа… (Слишком много многоточий, да?)
В гимназку я пришла перед майскими. По дороге наткнулась на дохлого дятла. Поняла, что он – метафора моей судьбы. Долбонавт.
