Я взяла табуретку и села за прилавок рядом с бабушкой. Служба закончилась, остался только тихий полумрак, смолистый запах ладана и золотые отблески на иконах. Сегодня первый день Великого поста. Я очень люблю этот день, когда все служители облачаются в чёрные с золотом одежды и тёмный храм освещается только свечами. Вечером начинают петь и читать Великий канон – длинную поэму-плач о душе человека, который отдалился от Бога и теперь раскаивается, вспоминая, как много сделал напрасного, глупого и гаденького. Из серии «мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Такая тишина и покой, словно мы все уже умерли, и горячо любимая суета-бытовуха с её неразрешимыми проблемами стала теперь мелким мусором, лишним, нелепым перед лицом открывшейся вечности в ожидании воскресения. Помни о главном, помни, что смерти нет, но есть ответственность за каждый шаг, сделанный на земле, есть смысл, любовь, правда и высшая справедливость.
Бабушка Г. аккуратно пересчитывала деньги.
У неё всегда была заморочка складывать купюры в пачку так, чтобы у всех совпадал рисунок: например, все пятисотки лежали Петром Первым вверх, а стольники – конями. Зря, конечно, бабушка Г. не красит волосы и носит дебильный пучок зимой и летом: из-за причёски она выглядит старше бабушки В. с её короткой светло-русой стрижкой, хотя на самом деле старше как раз мамина мама.
Я, конечно, не стала говорить про поэму, а наврала, что сочинение задали и просто интересно.
Бабушка в миллиард сто первый раз начала рассказывать, каким папа был в детстве серьёзным, честным и ответственным, как будто он уже родился Героем России, бронзовым памятником. Но потом внезапно вспомнила, что он вообще-то не планировал идти служить в милицию, а после школы поступил в МГУ на физфак, на астронома хотел выучиться, даже ездил летом в Карачаево-Черкесию, в крошечный посёлок астрономов, приютившийся среди зелёных гор и извилистых дорог. Там находился самый большой телескоп в России. Папа мечтал жить в этом посёлке после окончания универа наедине с горами, планетами и звёздами, астероидами и туманностями, на границе между небом и землёй.
А потом наступил 1993 год, вторая октябрьская революция (был и «красный Октябрь», и «чёрный»), то есть октябрьский путч. От политики Женя Щетинин был весьма далёк, но отправился к Белому дому за компанию со школьным другом Игорем, который учился тоже в МГУ, но на журфаке, а потому считал своим долгом находиться в гуще исторических событий с фотоаппаратом. Игорь стрелял затвором фотоаппарата, готовые гильзы-плёнки он на всякий случай отдавал Жене.
Несколько фоток 1993 года я видела в старом альбоме у нас дома, обнаруженном совершенно случайно на антресолях. Потом я его втихаря перепрятала в свой личный сейфик для секретов (синяя металлическая коробка с замочком), сообразив, что за просмотр могу получить порцию люлей, по крайней мере моральных. Бабушка Г. призналась, что у неё этих фоток гораздо больше и они слишком страшные, 18+, а негативы хранятся где-то в архивах газеты «МК». Игорь мечтал в ней работать, но не сложилось.
1. На одной из фоток – горящий Дом Советов. Когда я впервые увидела эту картинку, мне показалось, что из распахнутых окон ветер выдернул красные шторы (или флаги?), а сквозь чёрные тучи выпорхнули стаи белых птиц… Но это оказались языки пламени, дым и ворох бумаг.
Стреляли из танков, один из них был на фото.
2. Из люка высунулся танкист, курит, смотрит в небо.
3. Снайпер на крыше старой колокольни недалеко от гостиницы «Мир». Чо, Анонимус, опять мне скажешь, что чересчур литературно: убийца – и вдруг «Мир», церковь… Но этот контрапункт не я придумала, а жизнь, а она бездарный писатель, да. Не верится? Загугли. Этот снайпер, оказывается, даже оставил гигантских размеров надпись: «Я убил пять человек и очень этому рад». В этом вся соль революции, пожалуй что.
4. Падает от выстрела в спину врач «скорой помощи», рядом лежит раненая или убитая девушка с длинными кудрявыми волосами; кажется, что это огромная кукла: ну не может человек лежать в такой неестественной позе и с таким безучастным, неподвижным лицом… И локоны эти… рыжие.
5. Несколько милиционеров избивают одного мужчину в пятнистой военной форме. Кругом дым, огонь, валяются плакаты: «Борис, борись! С тобой мы в бой с коммунистической чумой» и «Беловежский боров, будь проклят в веках!». Насчёт борова до сих пор понять не могу… Почему беловежский? А если беловежский, то почему не зубр?
6. Гора из чёрных пластиковых мешков. Раньше я думала, это баррикада из мусора, с годами дошло: трупы погибших. Если бы современный Верещагин писал сейчас «Апофеоз… революции», то изобразил бы вместо черепов холм из чёрных мешков.
7. Старый дед в поношенном клетчатом пальто и стоптанных ботинках целится из автомата. После рассказа бабушки Г. я внимательно пересмотрела фотки, бывшие у нас дома (свои она так и не согласилась показывать), и заметила, что у деда на пальто плашки от медалей – видимо, ветеран.
