– А что, у меня в-в-выбор был? Ты меня не с-с-слушаешь, никто меня не с-с-слушает!
Он тоже сорвался, и теперь между ним и матерью был один только крик, и люди оглядывались на Наума, потому что он сидел на остановке в городе Мурманске, а в рюкзаке у него за спиной лежал заказ. Наум даже не посмотрел, что это, и вообще про него забыл.
– Ты говоришь сейчас как младенец! Как маленький избалованный ребенок!
– А ты г-г-говоришь как ненормальная! Когда ты сама вообще в п-п-последний раз была в своем уме?!
Мать бросила трубку, а Наум перешел дорогу, сел в автобус и отправился на вокзал.
Он шел быстро, высоко разрезая коленями воздух, ярость вела его с такой скоростью, чтобы не было времени думать.
Возле окошка билетной кассы он порылся во внутреннем кармане куртки, достал наугад несколько купюр, подумал, что должно хватить.
Билетная женщина с густо накрашенными губами и белым воротничком зачем-то спросила его, один ли он едет, и он сразу же начал врать, прямо как в фильме «Один дома», хотя это было вовсе не обязательно: он давно мог ездить без сопровождения. Однако Наума уже несло, и он кивнул в сторону: «Да нет, ну что вы, у нас школьная экскурсия, я просто билет потерял, и они отправили меня покупать новый. Вы не могли бы поскорее? Они без меня уедут, а учительница несет за меня ответственность, и я не могу ее подвести».
Тетенька выслушала его версию без особого интереса, но билет выписала, и стоил он не столько бумажек, сколько Наум достал, а ровно в два раза больше – пришлось порыться в кармане и достать еще.
И только когда зашел в поезд и осмотрелся, вдруг понял, что какая на фиг экскурсия, на нем ведь желтая курьерская куртка, а на спине рюкзак, и внутри недоставленный чей-то заказ.
Полдень стоял высоко, мало отличимый от полночи. Анна зашла в супермаркет на углу, крепко взялась за тележку и агрессивно толкнула ее вперед. Та, скрипя, поддалась. Разговор с Наумом выбил ее из колеи, но она все равно пошла в супермаркет – и потому, что дома не было продуктов, и чтобы в конце концов успокоиться. Это движение – толкать тележку вдоль ровных, лучами расходящихся от клумбы с зеленью и овощами прилавков – всегда действовало на нее умиротворяюще, но сегодня она никак не могла отойти – ни от новости о прогулах, ни от разговора с сыном.
Анна, прищурившись, рассматривала ценники и чувствовала себя старухой – квадратные стекла очков, которые она носила редко, но все же носила, только усиливали сходство. Масло подорожало, а возьмешь его – чистый маргарин, ни вкуса, ни запаха. Хлеб уже черствый – сразу, еще на прилавке. Сыр весь пластиковый и одинаковый на вкус, отличается только упаковками. Помидоры со вкусом бумаги.
Анна толкала телегу, сбрасывая в нее с полок безрадостные продукты, которые больше не приносили ей удовольствия, а ведь она помнила, что когда-то еда служила именно этому – радости. Через желудок, считала она, не то что лежит дорога к сердцу, желудок – это скоростная трасса в любовь. Было время, когда она кормила тех, кого любит, и с кем-то вкусно поесть тоже равнялось любви, касалось любви напрямую, попросту являлось ею. Анна устраивала званые ужины, часами стояла у плиты, почти не уставала, раскладывая салфетки, вилки и расставляя бокалы, она следила за кулинарными программами, иногда посматривала выпуски с Джейми Оливером на сайтах с крадеными фильмами, записывала в тетрадку семейные рецепты пирогов и заливного, то и дело покупала с зарплаты редкое: то какой-нибудь зеленый маринованный бамбук из корейской лавки, то щучью икру, то артишоки в банках, цветом похожие на бывшее когда-то живым из Кунсткамеры. Потом прошло.
В отделе сыров стало привычно холодно, ближе к пельменям заморозило совсем. Анна быстро пробежалась мимо станции молочной, накормив тележку йогуртами и молоком, которое не портится, сколько его ни храни, и наконец-то добралась до теплых бутылок всех оттенков бордово-коричневого.
Губы Хлои приобрели фиолетовый оттенок, когда она закрыла машину и быстрой, слегка неровной походкой отправилась прямо к отелю. У входа стоял Илья – судя по всему, стоял долго – и нервно курил, переступая с ноги на ногу.
– Давно ждешь? – спросила она, как будто это неочевидно.
Илья неопределенно покачал головой, щелчком выбросил окурок и уставился на ее фиолетовые губы.
Хлоя улыбнулась, и эта улыбка была как признание.
Илья сгреб ее в охапку и впился ей в губы. Она пахла вином – горько и южно.
Чайки орали неприлично. Хлоя вторила им – преступно. В номере стояла мгла – хоть глаз выколи. Серые блэкаут шторы рухнули сразу, как только они вошли, хотя это было не важно – снаружи все тот же блэкаут.
Позже уставшая Хлоя задремала, ловко угнездившись на плече Ильи, и тот, будто так и задумано природой, пришелся ей впору. Проснулась она от телефонного будильника – жесткий, чернильный перезвон, неприятный звук, как из таза. Хлоя вспомнила, как много лет назад покупала рингтоны. Ставила музыку вместо гудков. Нелепое развлечение и пошлость. Илья одним касанием вернул тишину, а потом блаженство – она не смогла устоять и выйти вовремя.