Хлоя легла в постель прямо в одежде, но сон не шел. Она вспоминала Наума, маленького, в черном толстенном комбинезоне, внутри которого поместились бы два таких мальчика – привыкших терпеть. Однажды она тащила его в сад – метель не прекращалась несколько дней, колола глаза, они плелись с Наумом, спотыкаясь и утопая в снегу, она почти ничего не видела перед собой, а мальчик висел на ее руке, и она тащила его буксиром. Наум молчал всю дорогу, хотя в детстве был страшно болтлив, а Анна не замечала, захваченная главной целью – следовать по маршруту сквозь бурю.
У самого детского сада он начал похныкивать, но Анна, пытаясь закрыться от колючего ветра, просто прикрикнула на него в том смысле, что это он вообще-то сейчас будет есть завтрак в теплом детском саду, а она пойдет на работу – опять через этот снег.
В предбаннике она отряхнулась и впервые посмотрела на сына. Снег везде – ровным слоем на шапке, в капюшоне и на плечах, он был весь заметен, как в сказке «Морозко», а лицо полыхало красным. И потом Анна какое-то время себя ненавидела – что даже не взглянула на него, пока они шли.
На кухне стояла звенящая тишина. Толя сидел изваянием над пустым стаканом.
– Собирайся, пойдем, – сказала Хлоя.
– Куда?
– В полицию.
Ночью в отделении оживленно, как в приемном покое: заводили тех, кого сняли с акции протеста, – эти молчали, потом пьяных в крови – такие шумели и орали неприличное. На входе юная девочка в форме спросила, чем им помочь, и исчезла в неизвестном направлении. Когда они наконец пробились к дежурному, тот недовольно спросил: «А вам чего?» – поскольку были они непохожи ни на тех, ни на этих.
– У меня сын пропал, – ответил Толя, наполнив комнату водочными парами.
– И у меня пропал, – кивнула Хлоя, поздно заметив, насколько по-идиотски это звучит.
– Два сына пропало? – удивленно спросил дежурный. – Выражайтесь яснее, некогда мне ваши ребусы решать.
– Один, один, шестнадцать лет, – заверил его Толя, опершись на стену, с которой сразу же чуть не упала доска с объявлениями.
– Паспорт где его?
– Так… у него, наверное? – растерялась Хлоя.
– Ты смотрела? Я не смотрел, – сказал Толя.
– То есть вы не в курсе?
Хлоя и Толя стояли перед дежурным как нашкодившие дети, уже внутренне жалея, что пришли.
– Друзья есть у него? Куда он мог пойти? – вздохнув, спросил дежурный.
– Вроде бы нет у него друзей…
– А тот? Патлатый? – обратился Толя к Хлое.
– Ты о ком?
– Ну как его… Этот…
– Толь, я не понимаю так.
– Да ты, блин, вообще ни хера не понимаешь. Кто в школе-то работает?
– Ты бы объяснил нормально!
– А ты бы меньше пила!
Дежурный потер виски.
– А ну стоп. Это вам чё здесь – «Что? Где? Когда?»? Вы, я вижу, оба не слишком трезвые. Родители.
– Мы от ужаса, – сказала Хлоя.
– В чем он из дома вышел, скажите хотя бы, я ориентировку дам.
– Да мы не видели его вчера…
– Ну блядь… Вы издеваетесь?
Толя смотрел на Хлою, Хлоя на дежурного, железная стрелка тяжелых настенных часов чиркнула и перевалила за полночь.
– Уже было с ним такое? – еще раз вздохнув, спросил дежурный.
– Не было.
– А с вами?
– Что именно?
– Чтоб вы бухие были.
– С ней да, – молниеносно встрял Толя, когда не нужно.
– То есть систематически выпиваете?
– Нет, – сказала Хлоя. – Не систематически.
– Ну зачем врешь-то? – гадко спросил Толя, и Хлоя вспыхнула.
– Ты зачем это все?!
– Слушайте, господа хорошие, – взмолился дежурный, – вы если сцены сюда пришли закатывать, то давайте дома. Без вас башка трещит.
– Вы сына будете искать? – спросил Толя.
– Нет, – отрезал дежурный. – Идите проспитесь, пока я вам опеку не вызвал. Приходите ночью, пьяные в говно, несете хуйню какую-то. Он от вас сам, наверное, ушел. И правильно сделал.