Явилась модистка с группой поддержки. Спальня сразу стала тесной от манекенов и чирлидерш, используемых в качестве оных. Глубже всего в душу мне запали панталоны в оборочках и бантиках, с жесткими продольными швами в самом интересном месте. Няши сдохли бы от зависти. Особенно любительницы хентая. Белье при любом неловком движении тревожило… воображение, скажем так, чем бесило до жути. Я понимала, что без провокаций новенькой не обойдется, но чтобы так… Я человек незлопамятный. Поэтому воздаю сразу.
Вторым орудием пыток был корсет. К корсету прилагалась камеристка, которая не только затянула меня до объемов Барби в оригинале, но по ходу обсмотрела и общупала не хуже, чем Их Величество в первую встречу. Предрекаю: вскоре весь дворец будет обсуждать мои родинки и их сакральный смысл. Поверх корсета мне повязали кринолин. Если в этих юбках еще и пляшут, понятно, почему аристократки тонкие и томные. С таким утяжелением и ходить-то с непривычки непросто. А при аэробных нагрузках и вовсе попа как орех гарантирована.
Пока по мне садили бирюзовое атласное платье с открытыми плечами в обрамлении пены кружев, я заметила, с каким интересом модистка рассматривала мой халат. Который принадлежал таю Леонарду. А потом она обменялась понимающим взглядом с одной из помощниц. Я бы на их месте тоже подивилась, учитывая, в чьей постели обнаружили меня сегодня утром. Вероятность того, что фаворитка умолчала о такой пикантной детали, стремилась к нулю, как девушка на первое свидание. Если завтра кто-то всё еще будет предполагать, что я — чудотворная скитница, я пересмотрю свои взгляды на монашек.
На место первого, выходного платья, пришло второе, попроще, с мелким цветочным принтом по васильковому полю. Скромный вырез был прикрыт тканью типа газа. Широкие длинные рукава собирались на предплечьях под высокие манжеты. Его можно было не только носить, в нем можно было даже сидеть.
После домашнего платья пришла очередь пеньюаров. Не исключаю, что у каждого из них было свое тайное предназначение. Но судя по прозрачности и открытости, все они были как одно неприличными. Их я даже мерить на людях их не стала. Скромно сдвинула в уголок и забыла.
В этот раз я была вынуждена несколько раз подать голос. Не люблю, когда меня используют, как подушечку для булавок. Закончив с обновками, модистка почтительно замерла, ожидая приговора.
— Интересно, — произнесла я таким тоном, каким можно было и похвалить, и прикопать живьем.
Я тут слова лишнего без экспертов не скажу.
Еще бы экспертов найти независимых.
После ухода модистки камеристка еще какое-то время повынюхивала вокруг меня, но я несколько раз показательно зевнула, и до нее, наконец, дошло, что пора гоу хоум.
День был полон впечатлений. Пора устраиваться на ночлег.
В знак серьезности намерений я взялась за кушетку и поперла ее под окно гардеробной. Кровать лишилась одной подушки, я сняла лишнее, надела уже родной халат, и легла, сложив руки под голову.
И не думайте, что меня, Ваше Величество, волнует, где вы шляетесь. Меня интересует только здоровый сон в помещении без слепящего света, тишина и покой.
Мне снилось, что я на каком-то огороде. Заборчик покошенный, из серого, побитого дождем и солнцем горбыля. И чья-то задница, обтянутая юбкой, над грядкой возвышается.
Словно заметив мое появление, хозяйка распрямилась и отряхнула о передник руки. Это была бабулька с повязанным на голове платком, в темной кофтейке и старомодной юбке под грудь. Колючий взгляд из-под нахмуренных бровей напомнил, откуда ее морщинистое лицо кажется мне знакомым. С семейных фотографий.
— Здравствуйте, Аграфена Никитична, — поприветствовала я.
Баба Граня была моей прабабкой по маминой линии. Суровая сибирячка, пережившая и первую мировую, и революцию, и коллективизацию, и Великую Отечественную. Баба Граня была из «бабок», к которым с окрестных сел ходили испуг воском снять, порчу молитвой отпеть да травок от колик прикупить. Советская власть таких не очень жаловала, только дальше Сибири особенно-то не сошлешь.
— Ты погляди-ка, кто к нам явился! — проворчала она. — Все дети как дети, а ента народилася!
Я не поняла, была ли это похвала или упрек.
— На-ка, огурчика откушай, — сорвала она зеленый пупырчатый плод прямо с земли, обтерла о передник и протянула мне.
Откуда-то всплыло, что нельзя во сне брать подарки от покойников. Не к добру. Я помотала головой.
— Ишь ты, какая осторожная! — процедила бабка. — Раньше нужно было осторожничать.
Страшная догадка обожгла меня.
— Я что, умерла?..
— С чего бы? — пфыкнула вредная бабка. — Всему свой срок. Всему свой срок, — и она с хрустом откусила огурец, который предлагала мне.
— А когда... мой?
— Тут еще пока неясно, — покачала, будто с осуждением, баба Граня. — Може, ты его. Може, он тебя. П-шла отседова! — она отмахнулась от меня, словно от надоедливой мухи…
…И я оказалась на знакомой кровати с балдахином в самоцветах. И вокруг — темнота!
На кровати в белых подштанниках лежал мой знакомый красавчик.
— Ты пришла? — спросил он. Будто неясно.
— Нет. Прилетела. На метле.
